Но, увы, здесь находились не только книжные лавки. Переписчикам издавна приходилось мириться с соседством кожевенных мастерских, отравлявших всё вокруг жуткой вонью дубильных растворов.

Проходя мимо них, патриций ускорил шаги, желая спасти своё тонкое обоняние, но вдруг передумал и вернулся, решив заглянуть в одну из обувных мастерских.

Он спустился в сырой подвал, где пятеро рабочих обрабатывали кожу, которая после окончательной выделки удобно обтянет ножку какой-нибудь прекрасной матроны.

Тот, кто показался Аврелию главным, — блондин средних лет с помятым лицом — быстрым движением ловко вырезал кусок кожи для подошвы, перекидывал её своему соседу, который придавал ей форму, третий делал в союзке отверстия, и затем две женщины продевали в них кожаные ремешки для завязывания вокруг щиколотки.

Привыкший к вялой неторопливости своих слуг, патриций в недоумении смотрел на стремительный темп, в каком трудились эти люди, и задумался, в чём причина такой гонки, каким наказанием угрожал своим рабам жестокий хозяин, заставив их работать с таким усердием…

— Эй, послушайте, остановитесь на минутку! Предлагаю всем выпить! — крикнул он как можно громче.

Невероятно, но его слова словно растворились в воздухе. Мастера ни на секунду не прервали работу, никто даже не поднял взгляда. Растерявшись, Публий Аврелий достал из тоги кошелёк и выразительно побренчал им над ухом блондина.

— Кто-нибудь, замените меня! — приказал тот и повернулся к гостю: — Если нужна обувь, то ты ошибся адресом. Мы принимаем только оптовые заказы.

— Я мог бы купить несколько пар, — тотчас предложил Аврелий. Когда в доме сто человек, обувь всегда пригодится.

— Заплатишь в конце месяца? — равнодушно спросил блондин.

— Сразу же, наличными, — ответил сенатор.

Рабочий расплылся в широкой улыбке, тут же пригласил Аврелия в закуток и стёр пыль со стула, прежде чем предложил ему сесть.

— Пятьдесят пар крепких сандалий, говоришь? — подмигнул башмачник. — Скажи, когда нужно доставить, и Сеттимий всё сделает в лучшем виде.

— Пользуясь случаем, хотел бы узнать, — прервал его патриций. — Можешь ли ты по следу подошвы назвать мастерскую, где сшита обувь?

«В Риме мало мест, где изготовляют большие партии обуви, — думал Аврелий. — Большинство работают под заказ. Поэтому, определив мастерскую, если немного повезёт, можно, наверное, выйти на покупателя, тем более что кровавый отпечаток был довольно внушительных размеров».

— Обычно каждый башмачник оставляет своё клеймо как раз на подошве, — ответил Сеттимий.

— А ты встречал когда-нибудь такое клеймо с завитушкой? — спросил патриций, нарисовав пальцем в воздухе знак, который видел на отпечатке.

— Дай подумать… Похоже, на букву «К», многие используют свои инициалы в качестве личного клейма. Это наверняка Курций Аппий, у него мастерская за Тибром. Он шьёт очень дешёвую обувь. Не сравнить с моей! — сказал сапожник, нахмурившись при мысли об опасном конкуренте.

— Ты уверен, что больше ни у кого нет такого клейма? — настаивал сенатор.

— Ну, если я тебе говорю это, можешь быть уверен. Я всё знаю про обувь. Это моё призвание. Когда приехал сюда из Викетии, у меня пусто было в карманах, а теперь, спустя всего сорок лет, я — обеспеченный человек.

Аврелий, который мог бы дать ему лет шестьдесят, с жалостью посмотрел на него.

— Если как следует трудиться, можно разбогатеть. Не обращай внимания на тех, кто хнычет в нищете, это люди, которые не хотят палец о палец ударить. А я вот купил себе лакированный паланкин, и у детей моих есть закрытые паланкины с инкрустацией из слоновой кости. Хочешь, покажу? Они у меня хранятся на складе.

— Нет, спасибо. Я спешу. Как-нибудь на днях полюбуюсь ими на форуме, — заверил сенатор.

— Ну, какой форум! У нас нет времени на прогулки: мы работаем по двенадцать, тринадцать часов каждый день, и в праздники тоже, и если всё будет хорошо, то в этом году купим упряжку в четыре лошади.

— Однако, если будешь так трудиться, то не сможешь толком и попользоваться ею, — с горечью произнёс патриций. — Я вижу, и рабы у тебя тоже стараются, дай бог как, — ни на секунду не останавливаются.

— Рабы?! Да это же мои сыновья, я их посадил сюда, когда они ещё буллу[20] носили, — возразил Сеттимий, даже несколько обидевшись, и Публий Аврелий поспешил распрощаться и удалиться, не в силах понять необычную логику неутомимого башмачника из Викетии.

В книжной лавке Сатурния ещё витал запах клея, папируса и множества других ингредиентов, что сопровождают рождение книги: чернил, растворителей, кожи и ценных пород дерева, из которых изготовлялись футляры.

Аврелий потянул носом и глубоко вдохнул эти родные ароматы. Завтра, возможно, какой-нибудь торговец рыбой или кожей займёт это место, которое освободил переписчик, и сотрет новыми запахами последнее воспоминание о хрупких свитках.

Покачав головой, патриций отогнал подобные мысли и, выйдя наружу, взглянул на балкон второго этажа: окна закрыты ставнями, казалось, в доме пусто. На всякий случай он постучал, и неожиданно дверь ему открыла сердитая старуха.

— Никого нет! Я тут лишь для того, чтобы присмотреть за домом, — протянула она скрипучим голосом. — Молодой хозяин живёт у шурина, недалеко, на викус Фламиния.

Аврелий поблагодарил старуху, дополнив свои слова парой монет, что считалось в Риме не столько вежливостью, сколько обязанностью.

— Не знаешь ли что-нибудь о некоем Глауке, который работал тут? — спросил он.

— Так сразу и в голову ничего не приходит… — осторожно начала женщина, разглядывая монету в своих руках: целый сестерций, а не просто асе! — Хотя нет, вспомнила! Сатурний купил его год назад: бойкий такой юноша, а умного раба по дешёвке не очень-то и найдёшь теперь. Работал он хорошо, но, по правде говоря, бузотёр был, шельма! Только и делал, что к женщинам приставал. Приглядывался и к моей внучке!

— А я мог бы поговорить с ней? — поинтересовался Аврелий.

— Боже упаси! Домиция — порядочная девушка и не станет откровенничать с незнакомцем. Но я и сама могу сказать тебе, чем дело кончилось. Этому нечестивцу пришлось отступить ни с чем! — выкрикнула старуха и быстро захлопнула перед Аврелием дверь.

Патриций вздохнул. Тут нужна Помпония, только она смогла бы развязать язык этой мегере… Но сейчас славная матрона, непревзойдённая в умении выуживать самые секретные сведения, к сожалению, не могла помочь ему, поскольку в поисках тепла отправилась зимовать в своё имение на Сицилии.

Расстроенный сенатор вернулся к своему паланкину, где его ожидали верные носильщики, восемь крепких нубийцев, чёрных, как смола, и могучих, как критские быки. Он решил не отступать и велел им двигаться на викус Фламиния: он навестит молодого наследника, пусть даже без предупреждения о визите.

Понадобился почти час, чтобы пересечь город, и ещё столько же, чтобы найти нужный дом. Наконец, благодаря нескольким путаным и отрывочным указаниям прохожих, паланкин Аврелия остановился недалеко от портика Випсании, у небольшой, едва заметной двери между лавкой медника и мрачным закутком кузнеца. На стук на пороге появился тощий и совершенно лысый раб, казавшийся скорее мертвецом, чем живым человеком.

— Здесь живёт Друзий Сатурний? — спросил патриций, не сомневаясь, что ошибся.

— Кто его спрашивает? — раздался голос из глубины дома, и на пороге тотчас появился грузный мужчина в лёгкой летней тунике, которая была бы более уместна в какой-нибудь особенно жаркий август.

Человек не блистал ни красотой, ни нарядом. Над ушами торчали курчавые светлые вихры, плохо подстриженная колючая бородка обрамляла оплывшее, дряблое лицо, на котором, однако, сияли светлые и умные глаза.

«Это, видимо, Марцелл Вераний, опекун и будущий шурин Друзия Сатурния», — подумал Аврелий.

Разглядывая его в полутьме, патриций дал бы ему лет пятьдесят, но при свете, когда увидел гладкую кожу лица, решил, что ему не больше тридцати.

— Публий Аврелий Стаций, — представился он в надежде получить разрешение переступить порог, потому что у него уже стучали зубы от холода.

— Сенатор, который купил рабов Друзия? Заходи быстрее, мне как раз нужно поговорить с тобой об очень важном деле! — тотчас пригласил его Марцелл. Аврелий приятно удивился такой готовности сотрудничать. Всё складывалось неплохо. Похоже, у Верания были какие-то подозрения по поводу смерти Глаука.

Однако хозяин заговорил совсем о другом:

— Это верно, что у тебя есть издание «Од» Пиндара[21]?

— У меня их два. Какое ты имеешь в виду? — ответил Аврелий, удавившись, но тут же вспомнил, что Вераний — известный библиофил.

— Самое первое, разумеется! Садись за стол, покажу тебе несколько книг!

Аврелий прошёл в тёмную комнату, едва освещённую слабым смоляным факелом на стене. Помещение походило на оружейный склад, потому что все стены от пола до потолка щетинились костяными палочками, на которые были навёрнуты сотни тускло желтеющих в полумраке свитков.

— Добавим немного света, — предложил словоохотливый Вераний и зажёг небольшую масляную лампу, которая с трудом могла осветить помещение. — Вот, садись сюда. Замёрз?

Патриций не ответил, решив, что вместо него красноречиво говорят его посиневшие губы.

— Ничего, сейчас принесу жаровню! — улыбнулся Марцелл, куда-то исчез и тотчас появился с предметом, который Аврелий сначала принял за храмовую чашу для омовения, причём даже не самую крупную. В ней тлели, утопая в куче пепла, две жалких головешки.