— Однако как закутан покойник, — заметил пожилой господин громадного роста с громадным зонтом и в черных перчатках. — Он ли это?

— Он самый, — с готовностью отозвался Вэлос. — Шубин-Закрайский. Мне ль не знать! Череп раздроблен, туловище всмятку, опознан по искореженному мерседесу и по обручальному кольцу на безымянном пальце правой руки. Золото червонное, старинное. Сорок восемь лет. Рановато, но, значит, так надо.

— Сильно был выпивши?

— Ни в одном глазу.

— Вы родственник, что ли?

— Я его доктор.

— От чего лечили?

— Профессиональная тайна, но… вам скажу: запои, периодические депрессии, галлюцинации.

— Стало быть, не вылечили?

— Вы меня обижаете. Покойник абсолютно здоров, за три года — ни грамма.

На гроб опустилась крышка, рыдания зазвучали пуще, трое местных шаромыжников в фуфайках завозились с гробовыми хитроумными (никак от червей?) замками, не желавшими защелкиваться. Жутковатая возня и плач покрылись фальшивым Шопеном.

— Мои пациенты непременно выздоравливают, а главное — умирают неожиданно. Помните у поэта: «Легкой жизни я просил у Бога, легкой смерти надо бы просить». Вот перед вами образец великолепной кончины: автомобильная катастрофа, доли секунды — и готов.

— Все умирают?

— Кому положено.

Гроб приподнялся, поплыл и начал медленно, рывками погружаться на замусоленных ремнях в зияющую глиной вечность. Человечество не в состоянии примириться с этим великим бесповоротным таинством и создает суетню. «Пойти бросить горсть земли», — пробормотал господин, сунул Вэлосу свой зонт, рассек плотную массу, вернулся, на ходу натягивая перчатки.

— Вы меня заинтересовали, я тоже, знаете, не родственник.

— Как не знать, Мстислав Матвеевич. Вы классик.

— Я простой труженик.

— Ну да, советский классик. Четырежды лауреат. Над чем сейчас работаете?

— Над вторым томом.