— Сколько предполагаете выдать?

— Четыре.

— Не мешкайте, времена могут измениться.

Возле ямы уже вовсю орудовали шаромыжники с лопатами (непременная спешка, скорей, скорей — отойти от края, вернуться сюда и замотать ужас застольем…), всяческие представители держали венки наготове, кинематографический деятель в роскошном иностранном плаще изготовлялся произнести речь.

— Времена уже менялись, ничего — выдюжили. Вот вы говорите, молодой человек… как вас?

— Евгений Романович. Можно просто Жека.

— Евгений Романович. А фамилия?

— Вэлос.

— Это что ж за фамилия?

— Я — грек.

— В каком смысле?

— …наш дорогой товарищ! — вскрикнул вдруг в плаще, и с безлиственных ветвей сорвались монастырские вороны (точно нищенки в тряпье при явлении «властей»), заметались, загалдели, присоединяясь к соболезнованиям.

— Да, никакого смысла в этом нет. Я наш.

— А по паспорту?

— Наш, русский.

— Ну ладно. Вы говорите, пациент абсолютно выздоровел. А я слышал, будто перед кончиной он ударился в религию, крестился, венчался. Если это считать выздоровлением…

— Ни-ни. Редко общались последнее время, дел по горло, я б его привел в разум, но, как видите, срок его истек.

— …Други! — взывал в плаще. — В этот день скорби мы все как один…

— Эту шайку я б распустил, — заметил Мстислав Матвеевич; тут же деятеля сменил второй, тоже в импортном плаще, но другого покроя, и начал:

— Дорогой товарищ! Если ты слышишь нас…