В двухсветном (в два этажа) дубовом зале взыскательный метрдотель в силу субординации выдал улыбку, прислуга задвигалась, возник коньяк, Мстислав Матвеевич повеселел.

— Помянем. Все-таки Рюрикович, может, последний.

— Не беспокойтесь. Их по всем континентам навалом. Разветвленная семья. Три года назад, когда я Ивана Васильевича вылечил, начался его международный взлет.

— Не туда он летел, декадент. Ну да что ж теперь? Как говорится, Бог с ним. Ваше здоровье, Женя.

— Взаимно, Славик!

— Славик?.. Ладно. Каким образом вы его вылечили?

— Пустяки, — доктор снял очки. — Пусть это вас не заботит, вот так вот будем сидеть и разговаривать.

— О чем?

— О чем угодно, — доктор подмигнул. — За генералиссимуса, а? Занятный был человек.

— Он был страшный человек, — поправил Мстислав Матвеевич спокойно и выпил. — Именно такой и был нужен, чтоб похерить ту самую трусливую «гвардию» и больную мечту о мировой революции.

— Он там между делом и мужиков похерил, кажется.

— А вы хотите бесплатно отвязаться от международного кагала? Наполеон в свое время заплатил меньше, так ведь все дорожает. Его величие в том, что он не побоялся взять на себя роль палача.

— Да я его уважаю, уважаю, хотя слишком много мучеников тоже не дело, рождается обратный эффект.

— Вы правы, возрождается нация.

— Подходящая нация, это да.

— Подходящая для чего?

— Для всего. Вы лично из его рук получали премии?

— Дважды. Незабываемые минуты. Я, материалист, ощущал прилив энергии сверхчувственной. Но не оправдал, оказался недостоин, писал всякую муру. И вот теперь, на старости лет, взявшись за дело, переживаю иногда то самое ощущение.

— Экзема? — Вэлос кивнул на руки Мстислава Матвеевича в черных, тонкой кожи перчатках.

— По-видимому. Мелкая красная сыпь по всему телу. Оригинальность в том, что высыпает только при его появлении, понимаете? Сочиняю батальную сцену, казалось бы, ужасы войны — ничего подобного, здоров. Но стоит вообразить…