Черное платье, черный бант, вплетенный в богатую русую косу, туфли на резиновом ходу — несостоявшаяся гимназистка, несостоявшаяся жена, блеск молодых глаз сквозь слезы — на всю жизнь.

«Кирилл Мефодьевич, как вам в голову пришло стать адвокатом в тридцатые?» — «Я очень любил отца». — «И он вас не предостерег?» — «Он считал постыдным отсиживаться». «А как же сам?» — «Его не допускали к практике». — «А невеста?» — «Ее Бог послал мне на судебном процессе. Судили ее родителей. За шпионаж». — «Ну и что?» — «Расстреляли. Она пришла к нам». — «На всю жизнь?» — «На всю жизнь». — «А вы?» — «Тоже за шпионаж». — «Какая больная скудость воображения!»

Северо-восток. Мечта о безымянном кладбище в вечной мерзлоте, глаза слезятся от ледяного ветра, нары, тьма, великолепный в бреду мрак сада, народ — зачарованный странник. «Сколько дали?» — «Пять. Детский срок. В тридцать девятом продлился, но мне повезло с начальником лагеря: прошел по уголовной и в сорок втором сумел попасть на фронт». — «Кого вы защищали?» — «Вы знаете кого».

Штрафбат, родных засыпало в бомбоубежище, ледяной ветер над Волгой-матушкой, штабеля трупов, стоны раненых, молоденький доктор сдирает повязку, молитва, мессершмитты над русскими пожарищами, губы трескаются от жара, старый доктор качает головой. Россия спасена.

Заксенхаузен. Братья-славяне, богословские беседы с французом католиком на уборке трупов, глаза слезятся от сладкого чада крематория, оскаленные морды псов. «Господь мой и Бог мой!» Встреча на Эльбе, товарняк по бескрайним пепелищам на северо-восток, нары, глаза слезятся, молитва, великолепный мрак, зачарованный странник, ее лицо на Казанском вокзале. Все позади, любимая моя. Ее лицо в гробу, крышка закрывается. Все позади. Старость, защита, розы.

Да, он принес розы. Разноцветный ворох, напомнивший мне последний день рождения. Палата озарилась. Собрали по тумбочкам посуду, набрали воды, расставили драгоценные цветы по подоконникам. Голова закружилась от тонкого горького запаха. Запахло «пурпуром царей». Египетские ночи. Афинские вакханалии. Римские оргии. Французская коронация. Английская война под знаком роз. Венецианский карнавал. «Великолепный мрак чужого сада».

— Кирилл Мефодьевич, что за расточительство?

— Все, последние. Лето кончилось.

— Вы уезжаете?

— Дождусь вас и Николая Андреевича.

— И что вы с ним собираетесь делать?

— Пока возьму к себе, дети не возражают.

— Или ты святой, Мефодьич, — заметил дядя Петя, растроганный, — или немного того.

— Немного того.

— Потому что, — продолжал дядя Петя, — добрый человек, сразу видать. С другой стороны, профессия у тебя поганая и святые по дачам не живут. Непонятный ты, Мефодьич, человек.