— Жизнь у нас такая, Петр Васильевич, перевернутая — потому и непонятная.

— У нас понятная, мы к могиле тянем. А ты живешь, будто один все можешь.

— И один многое может, только мы про это не знаем, отвыкли. Да я и не один.

— А что, у вас секта?

— Нет, не секта.

— Не можешь говорить?

— Не могу.

— Ну и ладно. Тогда скажи: как ты убийц защищаешь? Ведь защищаешь?

— Случалось.

— Есть у тебя совесть после этого?

— Петр Васильевич, нам ли с вами быть брезгливыми, а? Чего мы не навидались?

— Я навидался. Я сына похоронил.

— Все рождаются дети Божьи — вот в чем ужас.

— Ага, дитяти с топориками да с пистолетиками. Да и то правда: каждого мать родила, — говорил дядя Петя с недоумением, — рос ребенком, смеялся. Знаешь, как ребенок смеется? Да у тебя ж не было, где тебе…

— Все равно знаю. И тех знаю. Я с ними жил много лет.

— Ты ж вроде по политической?

— Вместе жили. Там мрак, дьявол смеется, и многие туда переходят, с каждым годом все больше. Но не все мертвецы, даже там. Хоть бы одного вытащить — счастье.

— Вытащил?

— Пятерых.

— Только-то?