Вот пока все, что я могу сказать.

Повторяю — от доклада генерала Рузского я не жду определенных решений. Данилов".

"Дай Бог, чтобы генералу Рузскому удалось убедить Государя. В его руках теперь судьба России и Царской Семьи. Лукомский».^{379}

Вот и все. Как будто незначительный, дружеский разговор двух генералов. На самом деле это протокол того преступления, которое уже было обдумано в Ставке, и никакие изменения не могли иметь места. Алексеев уже твердо решил взять в свои руки вопрос об отречении Государя. И уже и язык меняется коренным образом: "необходимо разбудить Государя и сейчас же доложить... все этикеты должны быть отброшены... выбора нет, и отречение должно состояться... генерал Алексеев убедительно просит безотлагательно это сделать".

Помимо Алексеева и Главнокомандующих фронтами вина за преступление 2-го марта ложится также и на двух ближайших помощников Алексеева и Рузского. Это Лукомский и Данилов. Кто они — мы знаем. Лукомский еще за много лет посещал заседания "Военной Ложи" у Гурко, будучи Товарищем военного министра, в заседании Совета Министров позволил себе оскорбительно говорить о Государе (Воспоминания Наумова). О Данилове и говорить нечего. В своих воспоминаниях он говорит о Государе:

"...Император Николай II не обладал ни необходимыми знаниями, ни опытом, ни волею, и что весь его внутренний облик мало соответствовал грандиозному масштабу войны".^{380}

Кроме того, он был обижен, что после генерал-квартирмейстерского поста в Ставке Николая Николаевича получил только корпус. В общем обе фигуры представляют собой людей, как узких специалистов военного дела, не понимавших всех особенностей нашей государственности, симпатизировавших и Думе, и "передовой общественности" и не имевших необходимых точных сведений о том, кто является подлинным хозяином и вдохновителем революции в Петрограде. Вообще они были, как и другие генералы, "дырой на верхах армии".

Генерал Вильчковский продолжает:

"Н.В. Рузский, измученный и тоже больной (Отчего во главе Русской Армии стояли старые и больные люди? Что, разве не было более молодых и здоровых? — В.К.), в исходе девятого часа утра прилег, велев разбудить его через час, чтобы идти с докладом о своем разговоре к Государю. Он еще надеялся, что Манифест сделает свое дело, но в Ставке решили иначе и требовали, чтобы Рузский ни минуты не медлил идти к Государю — убеждать его отречься и уже писали циркулярную телеграмму Главнокомандующим, предлагая им "просить" согласия Государя на отречение. Между получением в Ставке окончания разговора Рузского с Родзянко и посылкой циркулярной телеграммы прошло 2 часа 45 минут".^{381}