– Правильно! – аплодирует читатель. – Не отдавай! Ты дело хорошее сделал, брат Знаев. Людям помог. Теперь только русские люди торговать будут!

Правда, на душе у читателя кошки скребут, он уже научен: если железный Знаев говорит уверенно, весомо и наотрез – значит, поступит наоборот. Так и случается. Продает он в конце концов магазин мерзкому Молнину, не будут русские люди торговать.

Точно так же Знаев отказывается продать квартиру в счет уплаты трехмиллионного долга, и тоже наотрез. И тоже, натурально, продает.

И в воинской части спецназа, куда его привозят с большими сложностями пострелять из автомата (скоро же в Донбасс, в Донбасс!!), открывают тир, включают свет, но Знаев вдруг заявляет боевому полковнику: «Не буду. Не хочу». Как кокетливая пухляночка Надя из «Любовь и голуби».

Такие мелочи, как заливание за воротник, даже и не считаются:

«– Сам ты пьяный, – с чувством сказал Знаев. – Ты хоть раз меня пьяным видел в это время дня?».

И назавтра, в обеденное время, в своем рабочем кабинете:

«…нагнулся, достал из-под стола старую, наполовину пустую бутылку крепкого. И два стакана.

…слух соучастников радуется звонкому бульканью, и пространство вокруг наполняемой посуды набухает отчаянным спиртовым духом».

Вообще, у читателя довольно быстро создается впечатление, что Рубанов сделал книжку бригадным методом, на литературной машине академии Лагадо, описанной Свифтом:

«Рама помещалась посредине комнаты. Поверхность ее состояла из множества деревянных дощечек, каждая величиною в игральную кость, одни побольше, другие поменьше. Все они были сцеплены между собой тонкими проволоками. Со всех сторон каждой дощечки приклеено было по кусочку бумаги, и на этих бумажках были написаны все слова их языка в различных наклонениях, временах и падежах, но без всякого порядка. По его команде каждый ученик взялся за железную рукоятку, которые в числе сорока были вставлены по краям рамы, и быстро повернул ее, после чего расположение слов совершенно изменилось».

Вот мы читаем: «…хозяина /в магазине/ знали все, а кто не знал, угадывал по бешеному взгляду – и при его приближении на всякий случай прижимался к голым стенам, демонстрируя крайнюю степень уважения».