Неужели интеллигенция уверена, что по сравнению с Европой Россия была чуть ли не людоедской страной, где кровь лилась рекой? И это убеждение — символ веры, его не поколебать никакими разумными доводами. Если А. И. Ракитову сказать, что за 37 лет царствования Грозного было казнено около 3–4 тысяч человек — гораздо меньше, чем за одну только ночь в Париже тех же лет (называют 12 тыс.), его убеждение нисколько не поколеблется. Нисколько не смутится он, если напомнить, что в тот же период в Нидерландах было казнено около 100 тысяч человек, — но не может отказаться от убеждения в том, что Россия — изначальная «империя зла».

Мы читаем статью в «Вопросах философии» и поражаемся, что в картине мира этот философ видит только черные дыры — от Грозного до Сталина — и что вся российская цивилизация была античеловечной. Что это за такая философия? Как можно было публиковать в таком состоянии?

Такие всплески ненависти вдруг бывали без всякой причины. Он пишет почти добрую статью «Философская азбука бизнеса» и добавляет, что «ужасы первоначального накопления капитала и бесчеловечной эксплуатации на английских мануфактурах XVIII — первой половины XIX века описаны Марксом». И далее пишет (еще в самом начале 1991 г.): «Первоначальное накопление капитала — действительно жестокий процесс. Но эта жестокость того же рода, как жестокость скальпеля, разрезающего живую ткань, чтобы вырезать гнойник и освободить плоть от страданий. Однако жестокость “первоначального накопления” ни в какое сравнение не идет с циничным надругательством над людьми и обществом эпохи окончательного разграбления, длящегося в нашей стране вот уже 70 лет» [233].

А. И. Ракитов признавал, что удар в реформе направлен именно против основ русской культуры как генотипа всей цивилизации России: «Трансформация российского рынка, основанного на низких технологиях, вялотекущих экономических процессов… в рынок современного капитализма требовала новой цивилизации, а следовательно, и радикальных изменений в ядре нашей культуры…

Было бы очень просто, если бы переход к этой цивилизации и этому рынку осуществлялся в чистом поле. Ведь переход от нецивилизованного общества к цивилизованному куда проще, чем смена цивилизаций. Последнее требует иного менталитета, иного права, иного поведения, требует замены деспотизма демократией, раба — свободным производителем и предпринимателем, биологического индивида — индивидом социальным и правовым, т. е. личностью. Подобные радикальные изменения невозможны без революции в самосознании, глубинных трансформаций в ядре культуры» [126].