Климат в первую половину эпохи ещё пытался удержаться на плаву, но во второй катастрофически обрушился в бездну ледниковий, под конец спустившись ниже современных температур. Не странно, что именно в плиоцене на острове Миен в Канадском Арктическом архипелаге фиксируются первые тундры и равнинные бореальные леса, похожие на тайгу. Даже экваториальные области не остались в стороне: в Африке огромные территории стремительно освобождались из-под лесов, проходили стадию густого влажного буша, а под конец эпохи превращались в открытые травяные саванны. Ясное дело, это не могло не сказаться на экосистемах и наших предках.

География почти окончательно пришла в современное состояние: Антарктида уже не избавлялась ото льда, уровень океана понизился и наконец-то открыл мосты суши между двумя Америками, обеспечив великий обмен фаун и гибель эндемичных южноамериканских экосистем. Гибралтар и многочисленные индонезийские проливы тоже периодически закрывались, а Чёрное и Каспийское моря, напротив, соединялись. Анды, Кавказ и Гималаи с Тибетом были существенно ниже; они и сейчас продолжают расти.

* * *

Морские экосистемы, как и во все периоды климатических потрясений, сильно пострадали. За это несчастливое время вымерло больше трети крупных морских видов, в том числе десятая часть акул, почти половина морских черепах, больше трети морских птиц и больше половины морских млекопитающих. В частности, в середине эпохи окончательно пропадают мегалодоны. Бедняжки остались на голодном пайке из-за резкого сокращения своей добычи – китов – и не смогли этого пережить.

Некоторые киты плиоцена могли удивить. Морская свинья Semirostrum ceruttii из Калифорнии имела гипертрофированный «подбородок» – выступ нижней челюсти, достигавшей длины 85 см. По всей видимости, этим «плугом» дельфинчик вспахивал ил, выгоняя оттуда свою добычу; о придонной жизни косвенно свидетельствуют и очень мощные лопатка с грудиной, и широкие короткие плавники, на которые можно было опираться, полулёжа на грунте, и несросшиеся шейные позвонки, позволявшие мотать головой вверх-вниз. Судя по многочисленным отверстиям на кости и большому нижнечелюстному каналу, «суперподбородок» был ещё и очень чувствительным. Морда семирострума была весьма похожа на голову птицы водореза Rynchops, который длинным подклювьем бороздит воду, вылавливая насекомых и рыбу.

Odobenocetops peruvianus

Другие дельфины – перуанские Odobenocetops peruvianus и O. leptodon – были ещё причудливее: на черепе самцов правая сторона была завёрнута странным крюком, а из неё назад и несколько вбок параллельно туловищу торчал один огромный – больше метра – прямой бивень длиной в полтела; левый бивень в 25 см, сделавший бы честь любому саблезубу, на этом фоне вроде как уже и не считается. Благодаря асимметрии первого шейного позвонка, голова всё время была чуть повёрнута направо. У самок череп был симметричным, а бивни – совсем маленькими, хотя челюсть всё же была подвёрнута, только равномерно вниз и назад. Из этого можно сделать вывод, что гипертрофия бивней была лишь отчасти функциональной – для взбаламучивания донного ила и добывания еды. В большей же степени бивень был просто украшением – очередным бредовым порождением полового отбора. Судя по отверстиям на кости, рот был окружён огромными чувствительными губами – странное дело для кита. Очень большие глаза и нос были направлены вверх и вперёд, так что короткая морда больше походила на моржовую, а не китовью. Жировая подушка на морде и эхолокация либо были резко редуцированы, либо вообще пропали. Одобеноцетопсы оказались «нарвалами наоборот»: гигантские бивни у этих дельфинов были не только направлены в разные стороны, но и располагались на разных сторонах челюсти и в разных костях (в правой премаксилле у одобеноцетопса и левой верхней челюсти у нарвала).