Взлетевший на постперестроечной волне как фотограф антисоветского если не толка, то образа мышления и глаза, Борис Михайлов, по прошествии времени оказался классическим художником в самом прямом смысле этого слова. Художником музейным, говорящим о больших и несиюминутных проблемах, о Человеке и Грехе, об Одиночестве и Любви.

Сумасшедшие Жерико и Гойи, нищие Рембрандта, проститутки Лотрека в этой линейке ближе к Михайлову, чем соц-арт Булатова и даже (да простят меня теоретики концептуализма, свято чтущие Михайлова) концептуализм Кабакова.

Русские интеллектуалы любят ходить в народ и умиляться афористичности слова и образа. Услышанная мною, например, от синеногой бомжихи на Финляндском вокзале фраза «Я не знаю слова „любовь“, я знаю слово „боль“» – Достоевский чистой воды. То, что сделал Борис Михайлов, никак не умиление. Это текст про Искусство как таковое: «В искусстве многое нужно. А что, в искусстве нужна только красота?» МоМА, давно уже имеющий в своем собрании работы Михайлова, но отдавший сегодня свои залы под самую скандальную и самую большую его серию, явно готов подписаться под этими словами художника.

21 октября 2011

Воспитатель глаз

Выставка Алексея Бродовича, «Гараж»

«Все фотографы, знают они об этом или нет, – ученики Бродовича». Так сказал об Алексее Бродовиче (1898–1971) его ученик, а потом и помощник – великий фотограф Ирвинг Пенн. И он знал, что говорил. Плохо говоривший по-английски, всегда немного навеселе, вспыльчивый и крикливый носатый русский эмигрант в буквальном смысле поставил журнальный дизайн и журнальную фотографию с ног на голову. По его правилам было чем страннее, тем лучше. Обложка модного журнала без всякого миловидного лица, а только с соскальзывающей с дамской пятки туфелькой; хищная перчатка как главный герой полосы; прыгающие, словно в чарльстоне, буквы заголовков; бунюэлевский глаз с наползающими на него губами à la Дали – опять же на обложке; позорно и прекрасно размытые фигуры танцовщиков в как бы серьезной балетной съемке; километры чистой бумаги на дорогущих журнальных полосах… Все что угодно, лишь бы цепляло, удивляло, приманивало и, главное, воспитывало глаз.

Дворянство, семья петербургского врача, Тенишевское училище, Пажеский корпус, гусарский Ахтырский полк, мировая и гражданская войны, Белое движение, бегство в Константинополь – все это ничего не стоило в битком набитом эмигрантами и не с таким послужным списком Париже, куда 22-летний Бродович попал в 1920‐м. Он пробавлялся малеванием задников для спектаклей Дягилева, заодно фотографируя балетную труппу, познакомился с первыми лицами околодягилевской тусовки, потихоньку набрал заказов – от рисунков тканей (в том числе для модного дома Поля Пуаре и фабрики Rodier) до эскизов мебели (для фабрики Bianchini), стекла, фарфора, украшений и оформления частных интерьеров. Кое-где был премирован, а в марте 1924‐го прогремел как художник, обскакавший самого Пикассо на конкурсе плакатов для благотворительного парижского Le Bal Banal. После этого триумфа портфолио Бродовича стало стоить гораздо дороже, он начинает работать как графический дизайнер сразу для нескольких парижских журналов, а в 1930‐м уже именитый европеец был приглашен в Пенсильванскую школу промышленного дизайна в Филадельфию для организации отделения рекламного дизайна. Преподавать он будет еще много десятилетий.