Хотя биографии деда и внука пересеклись почти на два десятилетия, их личная встреча не состоялась. В глазах деда внук выглядел нелепой и «жалкой» фигурой, внук же глядел на чудаковатого старика с презрением. Для Ваквица, как и для Леопольд, прижизненный контакт был невозможен, Ваквиц говорит о «грандиозной неприязни» между ним и дедом; лишь спустя десятилетия, когда внук сам стал отцом, а дед уже был лишь предметом воспоминаний, Штефан обратился к сохранившимся дедовским рукописям. Хотя память не позволяла поговорить с собеседником вживую, можно было вступить в диалог с текстами. Дедовское наследие досталось внуку в виде коробки для бананов, заполненной книгами, дневниками и фотографиями, а также отрывочными записями воспоминаний других членов семьи. Упущенное из-за несостоявшегося личного общения восполнилось со сдвигом во времени благодаря чтению дедовских рукописей и написанию собственных текстов.

При чтении пожелтевших страниц, дошедших до внука через три десятилетия, словно бутылочная почта, ему пришло на ум, что в лице деда он удивительным и непосредственным образом столкнулся с немецкой историей. В предыдущей главе уже говорилось, что поколения воплощают собой историю, и делается это не только посредством знаний и суждений, опыта и габитуса. Особенно примечательный вариант воплощенной истории, увиденный внуком на примере деда, Штефан Ваквиц называет «нацистским синдромом Туретта». Подобно тому как люди, страдающие этим недугом, начинают в самых неподходящих ситуациях выкрикивать чужим голосом гадкие непристойности, у деда, спустя десятилетия после крушения национал-социализма, снова и снова вырывались из уст нацистские лозунги и формулировки. Человек с синдромом Туретта – это броская метафора, характеризующая многоголосье человеческой памяти, которую нельзя полностью взять под контроль[451]. Идентичности более ранних периодов жизни сохраняются и в зрелом возрасте, поэтому иногда тот юноша, каким человек был раньше, вставляет свою неуместную реплику в благоразумные речи старика, которым человек стал теперь[452]. Эти идентичности являются частью «непроизвольных воспоминаний», которые имеют довольно мало общего с тем, что описывал Пруст. Вальтер Беньямин пишет: «Частью memоire involontaire (непроизвольной памяти) может стать только то, что не было пережито явно и сознательно, с чем субъект не знаком как с „переживанием“»[453]. Неожиданная проговорка консервативного толка из прежних времен отражает непроработанные элементы невольной аффективной памяти, воспроизводя старые взгляды, которые в ходе последующих этапов жизни не подверглись самокритичному пересмотру.