Семейная история обоих дедов возвращает нас к «поколению 14-го» и ключевому историческому событию их жизни: поражению 1918 года. Однако на это поколение повлияла не только Первая мировая война, но и история колониализма. Для обеих семей Польша служила «эрзац-колонией германского рейха, который с запозданием вышел на мировую арену»[461]. Себастьян Конрад изучил механизмы консолидации немцев в начале ХХ века; он считает, миграция, глобальные связи, территориальные переделы укрепляли национализм. Симптом националистического подъема уже в конце XIX века он усматривает в том, что немецких эмигрантов начали называть не переселенцами, а «зарубежными немцами» (Auslandsdeutsche), то есть «немцами, которые за пределами рейха должны служить духовным, культурным форпостом великой Германии. При этом общины немецкой диаспоры воспринимались в качестве идеального места „германизации“ не столько местного населения, сколько самих немцев. Риторика „обновления“ и „омоложения“ науки на ее периферии служила частью заботы о сохранении „немецкого“ в контексте развития транспорта и мобильности»[462].

После территориальных переделов 1918 года эта риторика получила еще более широкое и исторически действенное распространение. «Германизация» немцев осуществлялась преимущественно на периферии, она происходила в немецких анклавах восточной Европы, которые становились своего рода омолаживающим источником для нового открытия национального. Тем самым история национал-социализма восходит не только к речам Фихте, но и к истории немецкого колониализма, включающей в себя политику заселения восточных земель, которая проводилась такими просвещенными монархами, как Фридрих II и Йозеф II. Андреас Ваквиц оказался элементом германской колониальной политики в юго-западной Африке, а до этого, после Первой мировой войны и Капповского путча, он избрал себе место священника в Ангальте. Он подчинялся своей «неосознанной тяге к свободе просторов, притяжению восточных земель, ждущих покорения и активных действий, той тяге, которая некогда влекла его средневековых предков». Перед лицом нового передела Европы немцы давали отчетливый сигнал, что просто так они эти земли не отдадут. Рудольф Леопольд рос в Польше, в тех краях, где немцы были в меньшинстве; ему довелось пережить не только дискриминацию и унижения, которым подвергалась его семья, но и самоубийство отца, не способного справиться с подобной ситуацией. На эту травму собственного бессилия Рудольф Леопольд отреагировал позднее великодержавными фантазиями, служа в генерал-губернаторстве под началом Ханса Франка. Аушвиц, который представляется сознанию лежащим где-то далеко на востоке, оказывается в немецких семейных историях совсем рядом. Рудольф Леопольд хорошо представлял себе, что происходит в Аушвице, поскольку его сестра работала секретаршей в тамошней администрации. Холокост вторгается в семейные истории. Семейные романы свидетельствуют, что краткая немецкая история включена в долгую немецкую историю, которая сопряжена с историей колониализма и мировой историей.