Пруссия как национальный символ
Ныне наблюдается очевидный тренд: некоторые города, соперничающие друг с другом за ресурсы и привлекательность для туристов, стремятся создать себе благоприятный исторический имидж. Для «мифа о Дрездене» эту функцию исполняет барочная символика величия и могущества; для Берлина ту же роль могла бы играть Пруссия; недавний выпуск еженедельника «Шпигель» недаром назывался «Слава Пруссии»[496]. В Берлине создается сейчас не только локальная, но и национальная символика, поэтому стоит несколько задержаться на данной теме, чтобы поразмышлять о «Пруссии как национальном символе». В книге политолога Клауса фон Бойме, вышедшей в 1998 году, говорится: «Пруссия политически умерла, а потому непригодна для реставрации». Выставку 1981 года, посвященную Пруссии, он называет «приступом ностальгии», не имеющим серьезного актуального значения. Символическая отсылка к Пруссии для него вообще недискутабельна: «Пруссии впредь суждено то, что консервативные силы присвоят ее себе как затонувшее сокровище, чтобы использовать его в своих целях». Дискуссии вокруг Городского дворца Гогенцоллернов Бойме касается лишь мимоходом: «Прусская символика играет определенную роль в дебатах о строительстве центра Берлина. Но сторонников восстановления дворца Гогенцоллернов немного, и движет ими лишь чувство ностальгии. Весомее аргументы в пользу старой доминанты центра, которую изуродовала косная градостроительная политика ГДР»[497]. Нынешнее состояние дискуссии вокруг берлинского Городского дворца делает более актуальным символико-политическое значение Пруссии. В этом отношении особенно интересны работы Клауса фон Бойме о культурной политике Пруссии, на некоторых положениях которой хотелось бы остановиться.
После утраты орденских земель Пруссия, как подчеркивает Бойме, уже не могла оставаться такой, какой была прежде. Она сделалась кроткой, стремление к военной гегемонии сменилось акцентом на гуманистическую культуру. Иная Пруссия стала бы в Европе уже немыслимой; особенно для Польши, которая больше других пострадала от прусского империализма, напоминание о воинской славе агрессивной Пруссии являлось бы нестерпимым афронтом. Символика Пруссии амбивалентна. С одной стороны, Пруссию винят за провалы германской политики в периоды Второго и Третьего рейха. Пруссия стала символом муштры и милитаризма с упором на военную эффективность и понятие чести. Пруссия отождествлялась с двумя статусными группами: чиновничеством и офицерством. Их повиновение авторитетам, культ «вторичных добродетелей» оказали значительное влияние на немецкий национальный характер. Идеализация такого человеческого типа с его прусскими добродетелями почти на целый век замедлила продвижение Пруссии к парламентской демократии[498]. Воинственный образ немцев возник за рубежом преимущественно из-за Пруссии[499]. Внешние наблюдатели (например, союзники по антигитлеровской коалиции) усматривали прямой путь развития от Пруссии к национал-социализму. Разумеется, такой взгляд носит упрощенный характер, ибо немецкое Сопротивление также апеллировало к истории Пруссии.