Берлин – город как палимпсест

Берлин – город как палимпсест

Бонн, который готовится к своей новой роли исторического места и музея под открытым небом, был во всех отношениях антиподом метрополии с ее традициями, пафосом, чувством собственного достоинства и историей. Все это наверстывается ныне Берлином после полувековой абстиненции. Если Бонн заявлял о себе отказом от национального, то Берлин демонстрирует национальное во всем своем величии. При этом нация хочет быть не только чем-то воображаемым, она стремится к яркой репрезентации посредством идей, мифов, нарративов и, не в последнюю очередь, посредством архитектурного облика новой столицы. Ничто так не выражает сейчас изменение исторического сознания и растущую потребность в истории, как архитектура обоих городов и отношение к ней.

Если обратиться к Берлину, то напрашивается сравнение города с палимпсестом. Так назывался ценный пергамент, с которого монахи аккуратно соскабливали рукописный текст, чтобы нанести на него новые письмена. Однако с помощью специальных средств удается прочесть соскобленный текст. Палимпсест служит филологической метафорой, параллельно с которой можно воспользоваться геологической метафорой многослойности. Город является трехмерным палимпсестом: на ограниченном пространстве история концентрируется в виде множества слоев, которые наложились друг на друга под воздействием многократных преобразований, перестроек, седиментации. Вслед за Райнером Козеллеком можно в данном случае говорить о «слоях времени». Выражение «синхрония асинхронностей» применимо как к совместной жизни нескольких поколений, так и к различным слоям городской архитектоники. Хотя в городском пространстве все сосуществует одновременно, это не значит, что все слои воспринимаются в равной мере и одинаково активно присутствуют в нашем сознании. Польско-американский писатель Чеслав Милош показал избирательность восприятия различных слоев времени на примере таких городов, как Кёнигсберг и Бреслау, и своего родного Вильно: «Например, поляк сталкивается в Данциге с немецкой культурой, которая наслаивалась веками и до сих пор видна в каждом архитектурном элементе». Но только после крушения коммунистического режима в Польше, отмечает Милош, появилась готовность признать эту многослойность. «Похоже, поляки, считающие Данциг или Бреслау своей родиной, ибо провели здесь детство и юность, учатся уважать историческое наследие. А это наследие является результатом труда многих немецких поколений». В таких городах-палимпсестах, как Данциг и Вильно, где наслаивались друг на друга различные культуры и этносы и где происходили резкие смены политических и национальных систем, перед новыми поколениям встает, по мнению Милоша, вопрос (тут примечательно использование образа «цепи»): «Как признать это наследие своим собственным, как присоединиться к цепи поколений жителей этого города?»[485]