В силу исторических причин любое строительство становится актом разрушения, пишет Герман Люббе[502]. Парадоксальным образом это относится и к проектам восстановления исторических зданий вроде Городского дворца. В соответствии с большим планом реконструкции здесь должны были исчезнуть главные символы Восточного Берлина, бывшей столицы ГДР, а вместе ними и ее сорокалетняя история. Поэтому дебаты о Городском дворце являются наиболее символичными из множества нынешних дискуссий об обновлении, сохранении или восстановлении прошлого. Эти дебаты служат не только частью демократического процесса принятия решений, но и очевидным признаком (вполне в духе Борера) растущего интереса к долгой немецкой истории. Новый взгляд на долгую историю ставит, в свою очередь, вопрос о том, что должно сохраниться от краткой истории ГДР и как относиться ко второй немецкой диктатуре, спустя полжизни всего лишь одного поколения после исчезновения ГДР и крушения коммунизма. О двадцативосьмилетней истории Берлинской стены с ее убийственной полосой отчуждения, давно закрытой новостройками и трамвайными линиями, теперь напоминают лишь несколько маркировок; существует и посвященный жертвам террора мемориал в Хоэншёнхаузене, бывшем комплексе зданий Министерства государственной безопасности, где теперь работает научно-просветительский центр с прежним секретным архивом, служившим инструментом политических репрессий[503].

Но память о сорокалетней истории ГДР не может ограничиваться мемориалом, она должна сохранить что-то и из повседневной жизни граждан ГДР, которая тоже стала историей. Более молодое поколение жителей ГДР уже говорит: «Нет места, где они могли бы найти свое детство»[504]. Найти его теперь можно разве что на блошиных рынках. Ведь блошиные рынки являются первой стадией культурного забвения; благодаря индивидуальному признанию ценности старых вещей, их коллекционированию или субкультурному воскрешению к жизни можно на время задержать процесс ухода или перехитрить его. Язык, вещи, ценности, ритуалы – все это бесследно ушло из быта, а теперь исчезают из облика города и архитектурные реликты этого прошлого – отчасти тихо в результате расчисток, обновлений, перепланировок, а отчасти шумно, под аккомпанемент ожесточенных споров. Присмотримся еще раз к аргументам обеих сторон.

Речь идет, прежде всего, о трех ценностях, к которым апеллируют сторонники берлинского Городского дворца. Во-первых, это эстетическая ценность: берлинский Городской дворец был крупнейшим архитектурным сооружением в стиле барокко к северу от Альп. Во-вторых, имеется в виду ценность для локальной и национальной идентичности: Городской дворец (а также его предшественники) является почти ровесником Берлина, а потому уникальным воплощением его долгой истории; прусская символика отчасти придает отблеск былого федеративной республике, эстетически невыразительной и не богатой собственным историческим прошлым. В-третьих, это ценность культурной традиции: Городской дворец в центре Берлина устанавливает связь с прусским Просвещением и Гуманизмом.