О взаимосвязи между нацией и историей можно сказать следующее: нация порождает историю, обуславливает, формирует и дефинирует ее. В Германии взаимосвязь между нацией и историей нарушена, а говоря точнее – она отсутствует. Такое отсутствие является прямым следствием кровавого нацистского режима, развязавшего Вторую мировую войну и повинного в Холокосте. Речь идет об исторической травме, что возвращает нас к уже рассмотренной позиции Карла Борера, по мнению которого эта травма оставила «выжженную землю» в историческом сознании западных немцев. Те, кто вроде ГДР или Австрии в историко-политическом отношении видит себя в роли борцов Сопротивления или жертвы (или в обеих ролях сразу), не имеют проблем ни с национальной идентичностью, ни с исторической преемственностью. Но тот, кому пришлось взять на себя ответственность за совершенные преступления, был вынужден порвать с традициями национальной истории. Историк Хаген Шульце сказал по этому поводу в своем интервью: «Общий страх соприкоснуться с историей, безусловно, объясняется травмой национал-социализма и Холокоста. Ретроспективно это отравляет всю немецкую историю. В двадцатых годах, а особенно в XIX веке, никакая другая нация не могла сравниться с Германией по количеству написанных исторических бестселлеров. Но поперек дороги лежит теперь глыба национал-социализма»[561].
Отсутствие взаимосвязи между нацией и историей проявило себя после войны в ФРГ как отказ от истории и нации. Возвращение в Европу, к западным ценностям, стратегическая и культурная интеграция с Западом, оглядка на мировое сообщество позволили системно игнорировать уровень нации. Подобную установку разделяли старшее поколение и молодежь, она пользовалась консенсусом во всем западногерманском обществе, считаясь к тому же «модерной». Нация выглядела в диспуте о модерне чем-то архаичным, оставшимся позади, преодоленным. Карл Дойч следующим образом охарактеризовал этот негативный консенсус по отношению к нации в рамках теории модернизации: «Нация – это группа людей, объединенная совместным заблуждением насчет собственного происхождения и общей неприязнью к своим соседям»[562]. Искаженный национализмом образ нации вызывает отторжение; для нормального отношения к понятию нации нужно снять эмоциональное напряжение. Выступление Хабермаса в защиту определенного аскетизма применительно к национальной идентичности (разговор о постконвенциональной, постнациональной идентичности) объяснялся этим искаженным представлением о нации, которое – и здесь Хабермас прав – играет для Германии особенно значимую роль. Такое неприятие национальной идентичности объединило представителей поколений 45-го и 68-го годов[563]. Но у исторически объяснимого и даже необходимого моратория на национальную идентичность наличествовали два существенных изъяна. Первый заключался в том, что сам мораторий не срабатывал. Идея конституционного патриотизма, которую Хабермас заимствовал у либерального политолога и антифашиста Дольфа Штернбергера, несовместима с психосоциальными механизмами идентификации. Проблема не только в том, что идея конституционного патриотизма содержит в себе чисто когнитивный императив, совершенно не учитывающий эмоциональные связи. Проблема заключается еще и в том, что эта идея не соответствует немецкой ситуации. Патриотические чувства – как это имеет место в США или Франции – могут восходить к конституции, которая завоевана революционной борьбой. В таких странах конституция является не абстрактным текстом, а составным, даже ключевым элементом национальной истории. Если же конституция не завоевана, а при постыдных обстоятельствах дарована, можно питать бесконечную благодарность за подарок, но она вряд ли вызовет патриотические чувства[564]. Другая проблема идентичностного аскетизма состоит в том, что, фиксируя определенную ситуацию, он не позволяет реагировать на происходящие перемены. Он препятствует «нормализации» немцев, которым, живя в Европе и мире после воссоединения Германии и в послевоенную эпоху,