ГК: Я думаю, что это не осознавалось, но проявлялось на бессознательном уровне. Потому что все очень четко понимали, что делать можно, а что нельзя. Даже в рисовании трав в полях можно было найти это противостояние МОСХу.

ОА: Существовали ли в вашей компании гендерные разделения – когда в одном доме / мастерской женщины и мужчины группируются и обсуждают разные специфические вещи (женщины – кухню или отношения, мужчины – искусство)? Осознавались ли они?

ГК: Нет, в нашей компании, может быть, это и было, но исключительно эпизодически. Кухня точно нет, а отношения – это прерогатива близких подруг. Конечно, иногда девушки могли сбиться в стайку и обсуждать что-то свое, и иногда они в меньшей степени участвовали в общей дискуссии (если приходили какие-либо композиторы, поэты или философы), но они всегда интересовались и желали присутствовать. Отметим, что это были все же не обычные девушки, а художницы! На наших бесконечных встречах 1970‐x годов была вообще полная демократия, все были молоды, и бытовые вопросы, вроде еды, тогда казались совершенно неважными, хотя какие-то естественные вещи в поведении девушек могли встречаться – застенчивость в новой компании, например.

ОА: Как вы сами можете охарактеризовать искусство женщин круга МКШ? Можно ли выделить что-то общее между разными художницами вашего круга – Ириной Наховой, Натальей Абалаковой, Еленой Елагиной, Марией Константиновой, Верой Хлебниковой, Надеждой Столповской?

ГК: Я бы сказал, что в такой группе – нет, потому что у них, старались они или нет, у каждой была собственная линия. Более того, мне кажется, женщины быстрее находили себя, в том числе и в искусстве, потому что они не пытаются подыгрывать или имитировать, а работают естественно, как могут. Из этих художников Вера Хлебникова была насильственно вписана в этот круг, потому что она совершенно нормальный художник, рисовавший пейзажи и тому подобное. А вот Лариса, разумеется, отличалась макабрическим юмором, это связано с Одесской школой, а «торжество постмодернизма» в ее творчестве возникло в результате ее работы на Фурманном, так как там было очень сильное взаимовлияние, которое порой оборачивалось утратой индивидуального стиля художников.

ОА: Знали ли вы об «амазонках русского авангарда»? Какое впечатление они производили?

ГК: Вы имеете в виду те годы? Да, конечно, о них я знал, но эти знания тоже были в большей степени отрывочными, мы видели какие-то работы в западных антологиях, тем не менее, все эти имена были на слуху. Наши музеи сыграли с нами тогда злую шутку и знакомили нас с западным искусством, а русский авангард был под запретом.