ГК: Как сказал один француз в конце 1950‐x годов в Москве: «Коммунизм разрушат женщины, потому что им надоест ходить в одной и той же одежде, в плохих трусах, и они, видя, что мы привозим к вам на выставки, заставят своих мужей, занимающихся экономикой, сделать что-то для того, чтобы жизнь была другой». Я помню рассказ о жене Свена Гундлаха, которая во время их первого визита на Запад якобы упала в обморок в парфюмерно-косметическом магазине от обилия товаров. Но ведь и на Западе общественные революции второй половины XX века изменили сознание женщин. Они там стали другими, стали ходить на демонстрации. Однако художники – люди из несколько другой материи. Наши женщины-художницы никогда не занимались общественными делами, хотя те, кто делали карьеру, как жили, так и продолжали жить, ничего не изменилось. Я не очень понимаю, что имел в виду Костя…

ОА: Мне кажется, это похоже на то, о чем мы с вами уже говорили, – если в советской государственной политике была эмансипация, эгалитаризм и квотирование, то мы, значит, у себя будем делать уж точно наоборот…

ГК: Я не могу вывести отсюда единую линию. Я смотрю на своих сверстников и сверстниц, например: у кого-то есть дети, а у кого-то, и даже у большинства, детей нет. Художницы часто не хотели заводить детей, так как это мешало карьере. Но в то же время у других дети были, иногда по двое-трое, оттого единая картина снова не складывается и единой линии проследить невозможно. Те, у кого нет детей, когда-то говорили, что ресурсы нужно расходовать на творчество, и ведь хорошо, если у них сложилась эта самая творческая линия, а ведь сложилась не у всех, и что у них в результате? В том, что без детей женщина ожесточается, приобретает мужские черты характера, я абсолютно уверен. Но это опять вопрос эмансипации – для чего она нужна? И в результате все зависит от приоритетов, которые ставит перед собой женщина.

ОА: Расскажите, пожалуйста, о ваших проектах «Эти странные семидесятые» и «Переломные восьмидесятые». Как появилась эта идея? Почему уже в 2000-х?

ГК: Да, эта идея родилась около 2000 года, после долгого периода освобождения ума и отстранения от российской суеты.

ОА: Считаете ли вы этот проект формой архива?

ГК: Скорее мне хотелось создать материал, фиксирующий некий постфактумный уровень сознания, материал, который сможет послужить источником для исследователей. То, что стали писать в то время о прошедшей истории, очень часто отходило от истины довольно далеко, поэтому мне показалось необходимым многое объяснить и откорректировать. Я анализировал эту ситуацию во время жизни в Канаде: там я заметил, что какие-то моменты стали критиками радостно форсироваться, а какие-то забываться, ведь анализом контекста никто не занимался. Мне захотелось создать контекстуальную картину тех лет. С 1980-ми, возможно, я несколько перестарался; от каких-то текстов или персонажей можно было отказаться, но это всегда связано с неловкостью, и оттого, как говорится, возникли излишки.