ОА: А не было ли у вас внутренних позывов к работе в соавторстве? Это очень распространенная в 1970‐x тенденция…

ГК: Пожалуй, больше в 1980-е. Да, у нас периодически возникали тандемы и союзы. Мы делали какие-то работы вместе с Никитой Алексеевым, я часто снимал его акции. Как-то раз мы с ним сделали работу «Путешествие родины» с передвижением по телу девушки фигурок странных героев из саг и эпосов, это было что-то вроде мультфильма. Еще в середине 1980‐x состоялась единственная акция с Андреем Филипповым и Константином Звездочетовым – «Бритье холма», но после нее наши интересы разошлись. Соавторство в «КД» отнимало у меня очень много энергии, я не успевал делать свои работы, и к тому же параллельно нужно было зарабатывать деньги, но все же совместная работа случалась со многими друзьями.

ОА: Знали ли вы о ленинградском феминистском круге альманаха «Женщина и Россия»? Доходил ли он до Москвы? Обсуждался ли? Влиял ли на мировосприятие?

ГК: Увы, не особо. То есть я, конечно, знал о существовании Татьяны Горичевой, была еще такая Кари Унксова, у нас были общие друзья, и какие-то слухи доходили, но парадокс 1980‐x заключается еще в том, что в 1970‐е мы с бо́льшим интересом относились к Питеру и довольно часто туда ездили. Там было много художников и поэтов, это вызывало интерес, но с возрастом я стал чувствовать разницу в менталитете между московскими и питерскими художниками, какие-то вещи мы не очень понимали. Поэтому 1980-е, на мой взгляд, характеризуются взаимным охлаждением, а потом, когда возникло рок-движение, они снова стали приезжать. И Башлачев, и Кинчев играли тогда у Никиты (Алексеева) в мастерской. Но вся эта культура уходила от нас совершенно в другую сторону – они тяготели к серебряному веку в своей поэзии, к каким-то классическим вещам…

ОА: Я бы сказала мейнстримовым…

ГК: Да, а у нас в то время шло разрушение, деконструкция и ньювейверовская интеллектуальная игра. Кажется, они тоже это почувствовали и, по крайней мере, в мастерские больше не приезжали.

ОА: Не кажется ли вам, что советская гендерная политика трансформировала женщину из существа домашнего и приватного (до революции) в общественно-политическую сферу: женотделы, брачное законодательство, защита материнства, квотирование. В конце брежневской эпохи эта трансформация вызвала ответную реакцию в виде женской попытки выскользнуть из обязательной общественной жизни с помощью молчания, незаметности? Об этом, в частности, говорит Константин Звездочетов в книге Эндрю Соломона «Irony Tower».