Два типа в костюмах говорят, что мы что-то там украли. Ну и как вам это понравится? «Это потому что мы подростки, потому что у нас кожа не того цвета, потому что мы недостаточно богаты, верно? Как же это бесит!» – думаю я, а они тем временем ведут нас в подвальное помещение в свои кабинеты, где имеются зеркала, и камеры, и все такое. И кем только они себя воображают? Мы ничего такого не делали. Иисус Христос, да вступись за нас наконец!

Вива выглядит по-настоящему испуганной, даже жалкой, и меня начинает подташнивать. Я бы сказала ей что-нибудь, оставь они нас одних, но они не выпускают нас из виду ни на минуту.

– Выньте все из ваших сумок и карманов.

Вива начинает доставать вещи из сумочки в таком темпе, словно у нее в запасе целая вечность. Я другое дело; вываливаю содержимое своего армейского рюкзака прямо на стол копа, так что учебники и тетради разлетаются в стороны. Я до такой степени зла, что не могу смотреть в глаза кому-либо. Затем я опустошаю свои карманы. Мне бы хотелось выложить на стол что-нибудь действительно охрененное, например нож или что-то вроде, но все что у меня есть, так это две грязные салфетки «клинекс» да еще проездной на автобус, и я швыряю их с такой же ненавистью, что и Билли Джек в том фильме.

Гадаю, а не заставят ли они нас раздеться, и мысль о том, что нам придется снять одежду перед этими старперами, окончательно выводит меня из себя.

Но я не додумываю эту мысль до конца, потому что Вива вытаскивает из одного из своих карманов пару тонких золотистых перчаток, тех, что доходят до подмышек, и на них все еще висит ценник.

Богом клянусь, вот тут я действительно пугаюсь. И тут Вива делает нечто поистине гениальное.

Она начинает плакать.

Я никогда не видела, чтобы Вива плакала, никогда. И поначалу это пугает меня до дрожи в коленках. Я думаю: а не потребовать ли нам адвоката? Должен же быть кто-то, кому мы можем позвонить. Вот только не могу придумать кому, если только не Ральфу Нейдеру, но это уж слишком.

Вива умоляет магазинных копов не звонить нашим родителям. Она уже на испытательном сроке, к которому приговорил ее отец, мексиканский методист, и хуже того, если он узнает о ее проделках, то не позволит пойти на выпускной. Она говорит, что ей пришлось работать после школы, чтобы купить себе платье, и ей не хватало только перчаток, а она не могла ни о чем попросить отца, потому что он не хотел, чтобы она работала, и вообще, давайте, звоните. Ее мама умерла от лейкемии прошлой зимой ужасной, медленной смертью. И я не знаю, откуда у нее берется смелость нести такую ахинею, но она делает это, все время хлюпая носом и икая, словно каждое ее слово – правда. Черт побери, она так хороша, что я тоже почти что плачу.