– Меня не интересует это дерьмо, – рычит Мама, но так, чтобы слышала ее одна я. – Здесь нет никакой интеллектуальной жизни, кроме возни с моими растениями.

Я составила два стула у обогревателя в столовой и пытаюсь читать книгу о Клеопатре. Мне негде уединиться в этом идиотском доме так, чтобы можно было прислушаться к своим мыслям, зато мне слышны мысли всех остальных. Повсюду разносится эхо голосов, поскольку дом обставлен лишь наполовину, хотя Папа обещал, что сделает новую мебель, как только мы окажемся здесь, но это было в августе.

Моя книга о Клеопатре толстая. А это все, что мне сейчас требуется от книг. Дешевый способ перенестись подальше отсюда. Лучше всего идут биографии, чем толще, тем лучше. Жанна д’Арк. Джин Харлоу. Мария-Антуанетта. Их жизни подобны белым крестам на обочине дорог. Осторожно! Не надо туда ходить! Вы пожалеете!

Мама идет в свою спальню, но не кричит «Ты ослепнешь» или «Отодвинься от обогревателя, а не то заработаешь ранний артрит». Она ничего мне не говорит. А лишь смотрит на меня и качает головой. Она по-прежнему сердится из-за тампонов.

– Разве ты не знаешь, что тампоны годятся только для шлюх? – сказала Мама, обнаружив их в ванной, а затем рассердилась еще больше оттого, что я не спрятала их, а оставила на шкафчике над раковиной, «продемонстрировав всему миру», не положила в шкафчик за полотенцами, куда она велела мне сунуть фиолетовую коробку «котекса». – Неужели не знаешь, что порядочные девушки не пользуются тампонами до свадьбы? А может, и после нее. Я пользуюсь только прокладками.

– Ма, я устала повторять тебе. Я чувствую себя больной, когда у меня между ног эти толстые tamales. И, кроме того, я уже учусь в старшей школе. Многие девочки у нас пользуются тампонами.

– Мне все равно, что делают другие девочки, я говорю о тебе! Мы отдали тебя в частную школу не для того, чтобы ты научилась всяким «грязным штучкам».

Вот только она произносит испанское слово, которое означает «свинячьи штучки» и еще того хуже.

– El cuarenta-y-uno! – вопит Бабуля из своей комнаты. – Показывают черно-белый фильм с Либертад Ламарке†. Se ve que está buena[471].

– А я что тебе говорил! – кричит Папа с другого конца дома.

Каждый вечер одно и то же. Телевизоры не остывают, радиоприемник с его алюминиевой, словно плечики, антенной, работает на полную громкость на холодильнике рядом с нарезанным на куски хлебом, мои братья носятся вверх-вниз по лестнице, на которой, когда мы только переехали, лежал ковер, пока Маму не посетила блестящая идея выбросить его: «От него воняет мокрой псиной». Папа кричит своей матери, чтобы она смотрела по телевизору то, что смотрит он. Им никогда не приходит в голову оторваться от своих кроватей и посмотреть что-нибудь вместе. Может, потому, что мальчики оккупировали телевизор в гостиной, а может, потому, что любят смотреть телевизор лежа. Папе негде примоститься на маленькой кровати Бабули, а Папа никогда не посмеет пригласить ее в свою комнату без маминой на то инициативы.