Показав язык трем завалявшимся в лотке сиротским Чиполлинам с проклюнувшимися на макушке неопрятными бледно-зелеными лохмами, нахмурив брови и выпятив губы над худосочными кривыми морковками, я уже хотела догнать Бабушку у картошки, на ходу сочиняя рожу, которую я скрою́ зеленоватым глазка́м, щедро рассыпанным по серовато-черной поверхности заморенного жизнью клубня, когда вдруг заметила в зеркале за своей спиной… точно такие же синие сапоги, которые были на моих ногах.

«Ага! Не одна я мучаюсь!» – промелькнула первая злорадная мысль.

И чтобы посмотреть, кто же это мой собрат по несчастью – мальчик или девочка, – я обернулась. Но кроме зевающей в прозрачной кабинке кассирши никого не увидела.

«А! Так это мои собственные сапоги!» – догадалась я и повернулась к зеркалу.

Но тут выяснилось, что в него сверху не помещается даже помпон моей злосчастной синей шапки, а нижний край честно отрезает даже узел красного шарфа. Никаких моих ног в узком и потому куцо отражающем прямоугольнике и в помине не нарисовывалось.

– Маша, я в кассу! – услышала я Бабушкин голос.

– Хорошо, бабуль!

– Никуда не уходи!

– Ага!

Да я бы и не ушла, ибо мутноватая гладь продолжала шутить со мной злые шутки! Я снова увидела свои синие сапоги, которые… поднимаются по лестнице за моей спиной.

Я еще раз оглянулась. Тоскующая кассирша лениво потянулась, открыла дверку и вылезла из своего закутка.

– Надь! Обслужи! – крикнула она второй кассирше, сидевшей в кабинке, пристыкованной с другой стороны. – Я счас!

– Ага! – отозвалась эта «Надь», не поворачиваясь, поскольку пробивала в этот момент кому-то чек.

Никакой лестницы и уж тем более моих синих сапог, мучительно, ступенька за ступенькой, набирающих высоту над торговым залом, там не было. В магазине вообще не существовало лестницы в принципе!