За сложной системой оргстекла и алюминия старушки проводят чаепитие. Каморка тесна, и реальность спорит с иллюстрацией: художник вроде бы шутит над героем, рисуя жилище меньше его самого. Но, так же как в представившейся картинке, видимое убедительно и надежно, так и они: имеют продолжением руки плоскость стола, головы — ящик с ключами; сколько лет они просидят с блюдцами? Различаю голоса: сплетничают. Им, наверное, невдомек, что лепет их слышен за пределами бытовки, во внешнем мире, где старческий гротеск ваяет пороки невестки, соседки, сменщицы, начальника «караула».

Заранее шевелю пальцами для привлечения внимания, подхожу и громко и вежливо, хотя уже и вспомнил, как добраться, спрашиваю. Мы все улыбаемся, и та, что гардеробщица (номерки как бублики на карем шнурке), объясняет. Ей, кажется, понятно, что она первой начала меня утешать.

Натешившись информацией, удаляюсь.

Вахтерша: Бродит, как Савич.

Гардеробщица: И каждый день.

Две реплики — два выстрела: обо мне? Возвращаюсь и, минуя, бросаю взгляд: непрекращаемое чаепитие — пенсионерки так и сидят здесь до могилы, их меняют другие, и Смерть, запутавшись в клиентуре, гадает: брала?

— Это и есть их захоронение, — шлепается на плечо человечек со спичечный коробок.

— Постарайся понять: мне необходима цельность события, такая, что ли, система от А до Я, иначе легко запутаться.

Человечек: То есть свихнуться.

Я: Ты — Савич.

Он: Неостроумно. Хуже — пошло.

Я: Ну кто же знал. Прости.

Савич (шепотком): Хочешь жить сто лет?

Я: Двести.

Савич: Полтораста.

Я: Триста.

Он: Возьми.

Сворачиваю ладонь, выхожу во внутренний двор, размыкаю изуродованные пальцы: конфета «Каракум», сжимаю — пусто.

На плече чепчик от желудя.