Что хуже: выдумать все это и ничему не радоваться или смотреть, как они сидят рядом, и ничего не знать?

Вертеться, метаться. Не метаться, но вертеться…

Клара, я тебя разочаровал, да?

Ах, Джеронимо, Джеронимо, что они сделали с твоим разумом? Мысли твои всмятку, осока в озере мертва. Я чувствовал: на меня находит снова.

Извинился, пошел в туалет. Знал, что в туалете сердце мое разобьется. Поплескал воды в лицо. Мне нравилась холодная вода в вонючем сортире. Еще раз промокнул лицо. Смочил затылок, смочил запястья, за ушами. Вспомнил, как прижимался головой к стальной гайке, вспомнил отпечаток на лбу. Ах, плут ты несчастный. И все эти мои попытки поостыть, хоть и полон пыла до мозга всех частей тела, все эти мои как-же-мне-поделикатнее-уйти-после-того-как-сегодня-оно-случится? Вчера вечером она оттянула вниз мой ворот и поцеловала. Руки блуждают повсюду, а я постоянно сдерживаю сэра Лохинвара, отважного скакуна, и все до поцелуя возле благословенной памяти благословенной булочной. Очень, очень, очень счастливый час. А сегодня она сердцем с другим. Предательница. Ловкий трюк – поколебалась, прежде чем сесть с ним рядом. Думала, удастся надуть Князя Оскара? Почему это не произошло вчера, не могло произойти вчера, поверните часы вспять, развейте дурной сон, исправьте все ошибки, поставьте время на ремонт, верните всё в ту точку, когда я свернул не туда и оказался в снегу в парке Штрауса после того, как мы поцеловались и я услышал ее слова: мы здесь встретились утром, и вот мы здесь снова. Ах, сэр Тристрам, лысый ты гугнивый хлыщ, я думал, ты разъезжаешь в золоченой карете, а ты всего только Гвидо. Я думал, ты велик во всем, а ты ничтожество. Лежать, старый дурак, уходи под воду.

Когда я вышел, она не заметила моего приближения. Они говорили.

Праздник, на котором мне нет места.

Они собирались заказать по второму. Я отказался. Она удивилась. Я что, не хочу картошки с кетчупом?

Это она мне так предлагает остаться еще ненадолго?

В этом вопросе я усмотрел много хорошего.

День выдался долгий, сказал я. А еще я, похоже, заболеваю. Гнусный день.

Он не спросил почему. Его умолчание и спешка, с которой он вернулся к их прежнему разговору, сказали мне, что она, похоже, поведала ему историю про Маунт-Синай и он не хочет даже прикидываться, что не в курсе.

Ловко сработано, Клара.

– А кроме того, мне лучше не пить, – добавил я, вспомнив слова юного врача.

– Побудь еще. Пить необязательно. – Это прозвучало довольно рассеянно, этакий вежливый довесок, но я знал, что у Клары небрежность не означает поверхностности. Слова содержали шифр. Фамильярность относилась к нему, не ко мне. Возможно, она просто молила меня остаться. Но я вместо этого решил воспринять ее равнодушный тон буквально. Из этого и исходил, пока до меня не дошло, что небрежность ее просьбы, возможно, относится и ко мне: она хочет, чтобы я остался, потому что так оно будет лучше выглядеть, но в принципе ей все равно – хоть так, хоть этак.