Оживленный, сдобренный смехом разговор про «Манхэттен-нуар» затянулся сильно за полночь. У каждого была своя теория касательно «Манхэттен-нуар». Говорили по очереди: город-нуар в каждом из нас, даже если мы никогда не смотрели фильмов-нуар. Город-нуар, который нам нравится иногда видеть мельком, потому что он возвращает нас в другой Манхэттен, которого, возможно, никогда не существовало, существует он лишь благодаря фильмам и созданным ими образам. Город-нуар, в котором нам иногда очень хочется жить. Город-нуар, который исчезает, как только ты отправляешься на его поиски. Город-нуар, который сидит в нас крепче, чем в настоящем городе, подкинул я. «Ну, не будем увлекаться», – сказал он.

Она поправила его произношение. Не «Манаттан», а «Манхэттен». Не «олоный шас нуоши», а «холодный час ночи». Он счел, что и шутка, и его английское произношение – это очень смешно, и с уверенной жизнерадостностью закинул руку Кларе на плечо, притягивая ее к себе с каждым взрывом хохота – в итоге ей пришлось положить голову ему на плечо. Возможно, ощущая, что ее обвивает его рука, она механически подалась в его сторону, будто прося прощения за издевку над ним. Или оно так: нажал на кнопочку прикосновения – и она разом твоя?

Рука его задержалась там надолго. Он заметил, что я не свожу с этой руки глаз. Я тут же отвел глаза и посмотрел на нее – и тут же понял, что она тоже перехватила мой взгляд и, как и он, инстинктивно отвернулась. Они не двигались: она не поднимала головы с его плеча, он не убирал руки. Казалось, они замерли порознь в этом положении – то ли потому, что отменять жест уже поздно, то ли потому, что хотели показать: в этом жесте нет ничего неловкого или непристойного и вообще, если подумать, они вольны поступать, как вздумается, поскольку им нечего скрывать и нечего стыдиться, как созреют – так и прекратят.

Хотели ли они – или она – тем самым меня задеть, подзуживала ли она его? Может, она по своей слабости не могла его остановить или пыталась что-то до меня донести? Нет у тебя ни прав, ни претензий, хочу опираться ему на плечо, прикасаться к руке, щупать яйца – и вольна делать это у тебя на глазах, а ты с этим живи.

Была ли в этом откровенная фамильярность, какая связывает бывших любовников?

Или у них просто мутная дружба между мужчиной и женщиной, как вот и у нас всего лишь мутная дружба между мужчиной и женщиной?

Может, я все понял неправильно? Или слишком поверхностно? Мои сомнения, подобно доказательствам теоремы Пифагора, вдруг превысили число звезд.

А может, действие ксанакса заканчивалось, во мне вновь нарастала утренняя нервозность, из-за нее в голове метались эти мысли, одновременно заставляя меня прикидываться невозмутимым – на случай, если я все выдумал.