Ничего честнее я ей про себя ни разу еще не сообщал. Мне это было в новинку и не слишком по душе.

Как мне теперь поднять забрало и хотя бы попытаться вернуть вчерашние поцелуи, когда между нами стоит эта чума?

Мы добрались до бара – и там все оказалось не слава богу. Мужчина в темно-синем костюме и белой рубашке, хотя и без галстука, сидел за столиком рядом с тем, который успел стать нашим, и, едва заметив Клару, вскочил и заключил ее в объятия. Никаких представлений, понятное дело, пока он сам не повернулся ко мне и не назвал свое имя. На столике его лежали вроде бы гранки книги с черно-белыми фотографиями.

В ладонях он лелеял огромную порцию мартини, тут же лежали оливки, нанизанные на длинную зубочистку, – к ним он не прикоснулся. Неловкая пауза, по ходу которой мы с Кларой пытались решить, как рассядемся. По логике вещей, ей полагалось бы сидеть рядом с ним на банкетке, которая тянулась от его столика к нашему, но тогда я не мог бы сидеть рядом с ней, как у нас уже вошло в привычку. Я сделал очевидную вещь: сел напротив нее, лицом к ним обоим. Она поколебалась немного – я это принял за добрый знак, – но потом вдруг села к нему так близко, что мы оказались за его столиком. Я жутко разозлился на нее за то, что она не настояла, чтобы я сел рядом. С другой стороны, Кларины колебания меня порадовали, как и неумеренное радушие официантки: «А, вот и вы!» Мужчина – его звали Виктором, – похоже, не обратил внимания ни на легкую заминку Клары, ни на громкое приветствие подавальщицы.

Я гадал, что ему известно про нас с Кларой. Мы просто друзья? Больше чем друзья? А кто мы на самом деле? И кем были они? Он объяснил, что зашел выпить, а вечер провел со своей ассистенткой. Решил еще раз просмотреть фотографии, прежде чем утром отдать их в работу. Не слишком ими доволен. Он только что вернулся после двух выставок, одна – в Берлине, с размахом, с огромным размахом! – другая в Париже – sensationnel![36] – а через три недели Лондон и Токио – чего еще желать? А тема какая? – спросил я, пытаясь поддержать разговор. «Манхэттен-нуар» – со своим французским акцентом он произнес: «Manattàn Noir». Клара бросила на меня косой взгляд. В нем читались веселье и сообщничество. Мы оба понимали, что складируем все это, чтобы потом спародировать и раздраконить.

Виктор – щегольский синий костюм и накрахмаленная белая рубашка, французские манжеты – был очень доволен проектом. Обалденный подарочный альбом к следующему Рождеству, объяснил он, пытаясь не слишком кичиться своим замыслом. При этом он явно был доволен собой. Даже блистательная белая рубашка и раскованный вид sans cravate[37] станут поводом для насмешки, когда мы останемся наедине, не говоря уж о его имени, жирными буквами пропечатанном на обложке: Виктор-Франсуа Шиллер. От инициалов меня бросило в смех.