– Хочешь? – спросила она, вскрывая упаковку. Первая оказалась красной. Она всегда любила красные, а желтые терпеть не могла. «Я красную хочу», – сказал я. Но она уже положила ее в рот с дерзкой улыбкой – «фиг-тебе-разве-только-отберешь-да-кишка-тонка». Я бы поцеловал ее в губы, отыскал конфету, вытащил ее языком и, поиграв с ней немного, вернул бы обратно. Внезапно – мысль о воображаемом поцелуе все еще будоражила кровь, как и мысль о том, что пальцы ее пылко ерошат мне волосы, – я замер: может, у них и не дошло до постели сегодня днем, но было к тому близко, даже слишком близко.

Тем временем – ни слова о том, где она была и что делала. Ее молчание подтвердило худшие мои опасения. Они бродили во мне по ходу обоих фильмов Ромера, отравив мне оба.

На улицу мы вышли в полночь, и я не мог не хмуриться. «Тебя чего гложет?» – спросила она. Мое «ничего» даже не претендовало на драматизм или внешнюю загадочность: это было угрюмое «ничего», и я не дал себе труда это скрывать.

– Фильмы не понравились?

– Понравились.

– Плохо себя чувствуешь?

– Нормально.

– Во мне дело?

Впереди ждало крапивное поле, не хотелось вступать на него босиком.

– Я что-то не так сказала? – спросила она. – Давай начистоту. Карты на стол.

Я несколько секунд набирался храбрости.

– Жалко, что ты сегодня днем ушла. Мне было гнусно.

– Нужно было повидаться с одним человеком.

Я попытался изобразить сдержанное равнодушие, но не выдержал.

– Можно спросить с кем?

– С кем? Конечно, спрашивай.

– Так с кем?

– Ты его не знаешь, но он мой очень добрый друг. Говорили о тебе. О нас.

Я пытался поймать равновесие, не удавалось.

– Я постоянно путаюсь. Никогда так не путался. И никому не говорил, что запутался. Никогда.