Я очутился в темном коридоре, где довольно долго странствовал, пока не попал на лестницу, приведшую меня к двери, запертой на тяжелый болт, который я мигом откинул, – и вырвался на свободу!

Я был на широком пустыре, примыкавшем к задней части здания. И тут уж, – давай Бог ноги!

Не знаю сколько времени, – оно мне показалось нестерпимо долгим, – я плутал по незнакомым мне пустынным улицам, пока не выбрался неожиданно на станцию метро Порт д Орлеан.

Поезда еще ходили. И теперь я чувствовал себя вне опасности.

Через полчаса я был у себя дома.

С Новиковой я про этот инцидент никогда не разговаривал. Ни она со мною. Хотя при первых встречах она вроде бы и ждала от меня объяснений, но их не последовало.

«Литературный Европеец» (Франкфурт-на-Майне), август 2010, № 150, с. 17–18

Неразъясненное происшествие

Неразъясненное происшествие

Жан-Луи Сантер возвращался домой около полуночи, в приподнятом настроении.

Он провел вечер в гостях, и остался, как нельзя более, доволен и приемом, и угощением. Тонкое, отлично подобранное меню, хорошие вина, общество привлекательных женщин и культурных, благовоспитанных мужчин; веселый, остроумный разговор…

Мысленно он переносился назад к беседе за столом, вспоминал свои и чужие удачные фразы, соображал иногда, что еще следовало бы сказать.

Отпустив такси, Сантер набрал на двери нужную комбинацию и вошел в здание, где он жил, – одно из тех недавно сооруженных строений, в районе метро Лафайет, где всё сделано по последнему крику моды и с максимальным комфортом для обитателей.

Он пересек обширный, широкий и длинный, пустынный в этот час холл, и, приблизившись к подъемному аппарату, нажал потребную кнопку.

Лифт, видимо, стоял где-то в одном из верхних этажей, потому что его пришлось довольно долго ждать.

Наконец он с шумом остановился, двери отодвинулись в сторону, – и глазам Жана-Луи представилась несколько неожиданная картина.

Внутри стояли, тесно обнявшись, мужчина и женщина, словно бы забывшие обо всем на свете.

Сантер испытал смешанное чувство досады: «Не могли выбрать места получше!» – и того снисходительного добродушия, с каким французы относятся к подобным вещам.