В руках он держал инструмент, вроде вертела, изогнутого несколькими изгибами наподобие штопора.

Несколькими танцующими прыжками, несколько раз повернувшись юлою вокруг себя, он подобрался к жертве и всадил ей свое орудие в живот.

Несчастный захрипел.

По аудитории пронесся шепот. Я уловил слова – по-арабски и по-малайски: «Таммат…», «Суда», то есть «Конец» и «Пора».

Высокая худощавая старая женщина вышла из толпы, торжественно поднимая поблескивавший кувшин с узким горлышком, украшенный цветными камешками, – или и впрямь золотой со вделанными в него бриллиантами?

Подойдя к умирающему, она прижала сосуд к его рту. Он дернулся в последний раз и затих…

Жрица поспешно закрыла кувшин специальной крышкой, которую на момент держала в левой руке.

Всеобщее внимание было приковано к творящемуся у ног истукана. Я не сразу заметил появление в зале привратника, который с возбуждением говорил что-то на ухо стоявшему рядом со мною Шамсуддину.

Тот переменился в лице…

Вслед за служителем вошел величественный смуглолицый человек в белоснежном бурнусе со смуглой волевой физиономией аскетической складки. Новопришелец с явным недоумением огляделся вокруг и тихо сказал несколько слов Шамсуддину.

Внезапно Тахари охватил меня за руку и потащил за собою.

Мы стремительно взбежали наверх и теперь вновь были в кабинете, где я ему представился.

– Произошло недоразумение! – вскричал он.

Я давно это и подозревал.

– У вас есть письмо от мадемуазель Новиковой? – допытывался он.

Я подал ему бумажку.

Он казался вне себя и бледен как смерть.

– Подождите здесь! – велел он мне и вышел.

В двери щелкнул ключ…

Однако я еще раньше приметил в глубине комнаты другую, маленькую дверку. Чувствуя, что дело куда как неладно, я метнулся к ней, попробовал, и она поддалась…