— Патер, я не могу вас убеждать. Не имею права. Но скажу так. Никакая тайна исповеди не может оправдать крови на ваших руках. Законы пишутся, чтобы их исполняли, но ведь пишутся они людьми и для людей. А все ситуации не предусмотришь.

— То-то и оно, — с немалым облегчением вздохнул Кенет, — но ведь с этим вопросом и абы к кому не пойдешь...

— Что ж там за вопрос такой? — нахмурилась Лиля.

— Если вы помните, ваше сиятельство, душегубство- вал в Лавери маниак. Девушек убивал, мизинцы у них отрезал...

— Я в курсе, — отрезала Лиля, помрачнев.

Даже больше, чем в курсе!

Ах, Джерисон, ну как можно было подвергать такой опасности родного ребенка? Голову тебе оторвать мало! Поросенок ты, хоть и граф!

— Я не знаю, является ли услышанное мной началом этой истории, или ее продолжением. Не знаю, Лилиан...

— Попробуйте рассказать, — вздохнула Лиля. — И не переживайте, Кенет. Вы пришли туда, куда нужно. Я не имею права рассказывать, но знаю об этой истории больше, чем хотелось бы.

Кенет поднял брови.

-И?

— Маниак мертв.

— Вы уверены?

— Уверены люди, которые оборвали его жизнь. Меня при этом не было. Почему вы задаете такие вопросы? Кенет?

Патер Воплер потер лоб, собираясь с мыслями. И как в пропасть ринулся.

— Сегодня меня позвали принять исповедь у пожилой травницы. Ей уж лет глубоко за семьдесят, но вот болезнь никого не щадит. Говорит, внутри у нее опухоль растет...

Лиля медленно кивнула.

Да, такое бывало. Раковые заболевания, знаете ли, не в двадцать первом веке открыты были. Точнее, открыты-то они и были! А болели ими давно. И умирали от них давно...

Аля лично знала семью, в которой женщины жили не больше пятидесяти лет. Не жены, а вот именно те, кто родился в семье. Около пятидесяти лет — и смерть.

Почему?