Всеобщее и единичное в движении эстетического идеала (А.С. Канарский и эстетическая проблематика девиртуализации)

В предшествующих главах мы обращали внимание на то, что отправной точкой для чувств является восприятие единичного. Говорили о том, что для эмоций-ощущений это тоже отправная точка. Что в этой точке они выступают как одно — чувства существуют через эмоции, точнее, через их снятие. Но снятие это, как и всякое снятие, предполагает удерживание эмоций и всего пути их становления в чувствах, предполагает, таким образом, определенное наличное бытие эмоций в своей собственной отрицательности. И это снятие — выход за пределы всякого единичного, будь оно штампованно-конвейерное или изысканное и неповторяемое. Потому в этом изменении единичное в восприятии одинаково уникально и одинаково жизненно-важно, одинаково небезразлично. Но что происходит, если не происходит снятия «голой» эмоциональности в чувствах? И почему оно может происходить, а может не происходить, и, тем не менее, эмоции вне этого снятия не утрачивают своего существования и существенности, так и зацикливаясь на единичном?

В свое время Михаил Лифшиц, размышляя о природе идеального вообще и о том, как эту природу понимал Э.В. Ильенков, обозначает постановку вопроса следующим образом: «Итак, существует ли в самом бытии нечто идеальное, отвечающее нашим лучшим, наиболее высоким понятиям и даже рождающее их, или «добро и зло — одни мечты», а за кулисами наших условных представлений действуют только нейроны и синапсы, да еще втайне от нас самих определяющие наше сознание формы «социально дифференцированного бытия?» [4]. Это касается как природы мышления, так и природы чувств.

В таком виде подчеркивается важность понимания объективности не только в том смысле, что идеальное объективно существует в жизни людей. Это вообще не вопрос для современного материализма. Важно понять, является оно или нет значимым и существенным не только для собственного бытия идеального и не только для общественного бытия человека, но и для целостного самоутверждения в способе своего бытия того, что ими не является?

В связи с этим следует отметить, что все представители материалистической диалектики в эстетике настаивали на исключительно социальной природе чувств, точно так же, как и мышления. Именно поэтому, в отличие от представителей «созерцательного» материализма, они настаивали вслед за Гегелем на идеальности того и другого, но не на «чистой» или, как говорит Гегель, стремящейся к своей «чистоте» идеальности, а на идеальности как моменте материальной, практически преобразующей общественной деятельности. Идеальное здесь является продуктом и важнейшей стороной этой деятельности — той же практикой, и в этом смысле оно является не только отражением, но и продолжением ее. В понимании идеального, таким образом, у него не отнимается его активность и в качестве инструмента преобразования предмета деятельности, и самого субъекта деятельности.