Именно потому, что урок был усвоен, и Лифшиц, и Ильенков, и Канарский, констатируя тотальную социальность чувств, только открывали вопрос о том, простираются ли чувства за пределы социальной формы движения материи или нет. С этой точки зрения они рассматривали не только контраст чувственного и лишенного чувственного содержания как моменты саморазорванности общественного бытия, но и само чувственное понималось ими как концентрация всеобщего в единичном, причем, целостно-всеобщего, а не просто общего для всех как присущего всем признака.

Если пользоваться подзабытым уже картезианским языком, они ставили вопрос, является ли идеальное как в мышлении, так и в чувствах атрибутом субстанции или просто ее модусом? И, если оно является именно атрибутом, то являются ли само его развертывание, узловые моменты его истории в человеческой деятельности необходимыми и обязательными для всех людей, для человеческой деятельности вообще, вне зависимости от ее многообразия, культурной и социально-исторической определенности, ближайших обстоятельств жизни того или иного общества, того или иного человека. Не удивительно, что грубый социологический или физиологический материализм долбил подлинно-марксистскую эстетическую мысль за гегельянство и апелляцию к Спинозе с их трактатами «о боге, о человеке и о его счастье» [6]. Позиции тут непримиримы. Для диалектического материализма в таких тонких вопросах, как проблема идеального и история форм общественного сознания, важно не то, что бога нет, на чем настаивает материализм образца ХVIIІ века (который по проторенным тогда же тропкам, хорошо описанным, в частности, Львом Толстым в «Анне Карениной», приходит опять к богу, но не к богу уровня Спинозы, а уровня, в лучшем случае, Нового Завета), а то, что бог ЕСТЬ, и ЧТО он есть?

Конечно, когда мы произносим здесь слово «бог», то это, скорее, обобщение для тех достижений человеческой культуры в области идеального, к которым, конечно же, относится не только религиозный и не только философский бог, которых так легко объявить действием, эпифеноменом ближайших социальных причин или, того печальнее, теми или иными врожденными особенностями представителей разных культур. Так что там, где материализму образца ХVII-ХVIII веков все кажется предельно ясным, для диалектического материализма возникает трудный вопрос, который, кроме всего прочего, нельзя решить раз и навсегда ввиду необходимости постоянного преобразования способа преобразования материи в деятельности человека. А иначе такое решение превратится во что-то вроде попугайского повторения формулы о том, что материя первична, а сознание вторично.