– …Но если Костя обиделся – это конец. Кто не спрятался, я не виноват. Начинается разбор полетов часов на шесть.

– Погоди, Марьяна. Ты говоришь «обиделся». У него были причины обижаться?

– Сергей Генрихович, это как надо обидеть, чтобы три дня потратить на объяснения? Ну, были. Ну, не были. Я уже извинилась, давай жить дальше!

Тагерт видел, что Марьяна рассержена отчасти и на него: ведь теперь он требует от нее разъяснений на правах друга, вместо того чтобы понять и посочувствовать.

– Лучше бы мы трахались эти шесть часов, чем пялили мне мозг! – проговорила Марьяна и прикоснулась пальцами к волосам: прекрасными длинными пальцами к черным волосам, полным нежной силы.

•

Глядел и не видел. Глаза встречались, но взгляды не соединялись. Словно зрачки Якорева проваливались в пустоту.

– Костя, послушай, – говорил Тагерт. – Люди расстаются и живут дальше. Заезженная мысль, но так устроен мир. Ты ведь и сам знаешь, не каждая женщина подходит каждому мужчине. Или не навсегда подходит, а только на время сильной влюбленности.

Якорев молчал. В его молчании не чувствовалось сопротивления, мрачного упорства. Так молчит радиоприемник, отключенный от сети: Якорев был спокоен замертво.

– Давай о другом поговорим? – предложил Тагерт, уже не понимая, как себя вести. – Давай о музыке? Давай на выходные съездим в Ярославль? Или в Переславль?

Вдруг, глядя почти на Тагерта, но слегка не дотянувшись взглядом до его глаз, Костя заговорил:

– Я бы расстался с собой. Надоел себе до смерти. Пока не расстанусь с собой, буду со всеми ссориться и расставаться. Это мое «я» – как… рабовладелец. Как КПЗ. Сижу в себе, к себе привязанный. Конура собачья!

Лицо Якорева затвердело, но глаза ожили.

– Интересно, как ты планируешь это сделать? – Тагерт вспомнил, что такой разговор уже происходил однажды, еще до театра.

– Да легко. – Теперь Костя смотрел прямо на собеседника. – Надо жить интересами других. Надо чувствовать чувства других. Только других, понимаешь? Делать добро, за больными ухаживать, что угодно! Только не принюхиваться к своему занюханному «я».

Странное чувство совершало перестановки в душе Сергея Генриховича: казалось, у него на глазах из несчастной любви рождается новая святость. Костя, педант и максималист, с его талантом, способен переменить жизнь, притом не только свою. Но сможет ли он однажды уйти с той войны, которую ведет с собой? Сумеет ли принимать себя как одного из многих равных, а не как главного героя всемирной пьесы? Святость – род проклятья и отреченья, когда вся сила любви к себе выплескивается на бога и детей божьих. И как странно, что в этом расставании с собой столько любви – несчастной, отвергнутой любви к Марьяне. Тагерт невольно сравнивал любовь к Лие с распавшимся союзом друзей и стыдился своего счастья.