Глава 31 Две тысячи восьмой

Глава 31

Две тысячи восьмой

Снег, длинными мысами развеянный вдоль тротуаров и разметенный ветром на круглые островки перед капотами машин, еще помнил, что всего час назад находился высоко в небе и даже был этим небом, сброшенным вниз ради различных превращений.

На январском заседании поздравляли с юбилеем Марфу Александровну Антонец. Одна за другой поднимались по старшинству преподавательницы французского, немецкого, английского, плели кружева похвал, растапливали сердечные слезы. Все в преподавательской, включая Марфу Александровну, знали, что это последнее заседание, на котором Евгения Ивановна Люшева исполняет обязанности завкафедрой. Собственно, уже и это заседание – на правах распорядительницы юбилея – вела Галина Мироновна Булкина, сменяющая Евгению Ивановну на посту руководителя. Скорое падение Люшевой доставляло Марфе Александровне чувство горького торжества («я так все и предсказывала») и отчасти даже примиряло с появлением Булкиной. Галина Мироновна – невысокая, крепкощекая женщина лет сорока пяти, с блестящими карими глазами, выглядела в высшей степени пристойно и говорила подобающе: то вкрадчиво, то патетически, как и принято говорить на юбилеях.

– Слово для приветствия передается многоуважаемой и дорогой Наталье Ивановне, которая десятки лет работала плечом к плечу с виновницей торжества.

Слова «десятки лет» произносились с мягким звоном, с той вдохновенной дрожью, с какой читаются кульминационные строчки драматического стихотворения. Сидя в углу возле шкафа, Тагерт думал, что Галина Мироновна празднует не столько юбилей Антонец, сколько ее окончательное смещение и свое воцарение в новой должности.

Некоторое время назад ректорат придумал разделить кафедру иностранных языков на две, назначил Люшеву до разделения временно заведовать кафедрой. Никакого разделения не случилось, и выходило, что все эти разговоры о разделении кафедр и назначении Антонец заведующей кафедрой германских языков – только тактический ход, позволивший окончательно сместить ее с руководства.

Последние два года Марфа Александровна частенько отсутствовала на парах – порой ее кожа не терпела дневного света, и если уж никак невозможно было пропустить важное событие (к примеру, заседание Ученого совета), она приходила в перчатках, в шляпке с плотной вуалью и в шелковом шарфе, укутывающем шею. Само по себе это вряд ли привело бы к потере кресла, но Марфа Александровна совершила две важные ошибки. Во-первых, она громко критиковала новую политику университета по внедрению в учебный процесс высоких технологий. Марфа Александровна не понимала, чем страничка, транслируемая на экран через проектор, лучше обыкновенной доски. Прогрессивные коллеги писали шариковой ручкой пример на листке бумаги, клали бумажку в пасть громоздкого аппарата, и ученики переписывали предложение с экрана. Конечно, у этого метода имелись свои минусы: чтобы на экране можно было различить буквы, в аудитории приходилось гасить свет и студенты оказывались в полной темноте. Зато от проектора исходило сияние прогресса, а от доски нет. Вместо того чтобы перейти со всеми на проектор или, по крайней мере, писать на старозаветной доске по-тихому, Марфа Александровна позволяла себе ворчать на нововведение в кругу подруг и не только их. Во-вторых, она не скрывала скептического отношения к Люшевой, ставленнице ректората.