Однако обещанный на основе западных рецептов прогресс не наступил. Первые «знаки на стене» появились на самом Западе в 1968 г. – мировые студенческие волнения. Затем последовал отказ США от бреттонвудских соглашений и девальвации доллара, нефтяной кризис, мировая инфляция, обернувшаяся стагфляцией. Мир въехал в экономическую депрессию, по сути навсегда похоронив надежды подавляющего большинства афро-азиатских стран на билет в «мир прогресса» – там, где чисто и светло. И уже в 1979 г. в одной из внешне наиболее благополучно-модернизированных стран Востока – Иране – вспыхнула революция, причём не только не под левыми, но и вообще не под светскими лозунгами, а под исламско-фундаменталистскими, отрицающими геокультуру Просвещения в целом. Эта революция стала первой политической реакцией в афро-азиатском мире на начало крушения прогрессистских иллюзий, на неспособность светских (националистических, социалистических) режимов обеспечить социально-экономический прогресс, своеобразными «мартовскими идами» Модерна в мусульманском мире и для него.

Работа Саида, отвергавшая западный ориентализм как часть западной (просвещенческой) геокультуры, интеллектуально отразила те процессы, политическим отражением которых стала хомейнистская революция, а затем – исламский фундаментализм и то, что называют «исламским терроризмом»[206]. В самом общем плане эти процессы можно охарактеризовать как конец надежд на прогресс западоподобного развития для большей (около 80 %) части населения планеты и прежде всего для тех, кто находится вне ядра капсистемы – жителей Азии, Африки, Латинской Америки. Осознание этого факта с необходимостью привело к переоценке западных теорий и дисциплин, сконструированных для изучения/представления Востока, к пониманию того, что в значительной степени они суть идейно-властные комплексы, рационализирующие не просто знание, но определённые типы господства в капиталистической системе.

Научная культура Модерна, писал И. Валлерстайн, «представляла собой нечто большее, чем простая рационализация. Она была формой социализации различных элементов, выступавших в качестве кадров всех необходимых капитализму институциональных структур. В качестве общего и единого языка кадров, но не трудящихся, она стала также средством классового сплочения высшего слоя, ограничивая перспективы или степень бунтовщической деятельности со стороны кадров, которые могли бы поддаться этому соблазну. Более того, это был гибкий механизм воспроизводства указанных кадров. Научная культура поставила себя на службу концепции, известной сегодня как «меритократия», а раньше – как «la carriere ouverte aux talents». Эта культура создала структуру, внутри которой индивидуальная мобильность была возможной, но так; чтобы не представляла угрозу для иерархического распределения рабочей силы. Напротив, меритократия усилила иерархию. Наконец, меритократия как процесс (operation) и научная культура как идеология создали завесу, мешающую постижению реального функционирования исторического капитализма»[207].