Уже лежа в постели и задремывая, я слышу вновь тяжелый быстрый топот, натужное «гук, гук» и протяжный шум низвергающейся ниагары человеческих нечистот…

Сколько веков стоит этот город? Семь? Или восемь? Разрушился замок, в округе нет воинственных феодалов, и не от кого сторожить по ночам горожан — все здесь, кажется, вровень с веком двадцатым. И если кто-то не знает, как я не знал до этой поры, как чистятся нынче у нас нужники, — значит не все он знает о времени, в какое живет, и о людях — о тех, кто чистит, и о тех, кто гадит, — о себе в том числе. Ведь испражняется-то каждый.

Правда, хозяйка наша уверена, что вся вонь в городе от евреев.

1972

Аида

Аида

Посвящается Юле С.

1

В 10 часов утра Аида Борисовна, бухгалтер мелкооптовой конторы, помещавшейся в сыром полуподвальчике на далеком краю одного из тех закоулистых дворов, каких великое множество между Лубянской и ГУМом, — Аида Борисовна, а точнее Ида, потому что была она в паспорте Идой, и с детских лет бесчисленными родственницами прозывалась Идулей, но с той поры, как еще во времена девичества почувствовала, что мужчины ее имя воспринимают с некоторым, как бы сказать, смущением, что ли, и называть ее, полную, громкоголосую и часто некстати хохочущую брюнетку Идой им, мужчинам, бывает не слишком удобно, она стала Аидой, что к ней удивительно удачно подошло, ну и позже, даже много позже, когда помада на ее губах — всегда ярко-алая, положенная жирным слоем, — перестала выглядеть экстравагантно и часто оказывалась размазанной, когда она принялась интенсивно окрашивать свои волосы — достаточно нерегулярно, так что у корней обычно был виден серый просвет, — когда чулок под коленом мог целый день незамеченно ею морщить и когда одна и та же вязаная кофта с сатиновыми налокотниками не снималась всю осень и зиму, — то есть даже теперь, когда женщине было весьма и весьма за сорок, называли ее не иначе, как только — Аида, а про отчество никто и не вспоминал, — так вот, Ида — Идуля — Аида — Аида Борисовна, бухгалтер мелкооптовой конторы, ушла с рабочего места утром, в 10 часов, потому что страшно задергал зуб.

Несколько раз она вскрикнула от пронзительной боли, и ее главный, Герман Орестович, произнес назидательно:

— До нерва довели. Бескультурье.

— Подите к черту! — со злостью сказала Аида. — Это вы довели, трус несчастный! Гнием в проклятом подвале, а вы боитесь надавить на управление!

— Давил, — невозмутимо ответил Герман Орестович. — А вы при коллективе зря. Так нельзя.

Коллективом, кроме них двоих, проработавших бок о бок двадцать лет, были еще две женщины да девчонка-машинистка.