Я послал короткое и ободряющее, насколько это было возможно, письмо. Написал его в том духе, что даже если считать безвластие и самоуправление утопией, то эта утопия полезна как путеводная звезда для новых мыслителей.

Затем я сел за длинное письмо, но чем дальше оно сочинялось, тем сильнее меня волновало, что Тея всё не отвечает и не отвечает. Прошёл месяц, другой. Я стал работать спустя рукава и выдумывал донесения вообще безо всяких слухов, на основе одних лишь карт. Донесения безгласно принимали, и Каудер был доволен.

А потом…

Знаете, потом не очень интересно, потому как с тех пор никаких писем от Теи больше не приходило и всякая связь оборвалась, я даже не знаю толком, где она и что с ней, а всё прочее для меня не очень-то важно…

Да, мистер Джонсон дал мне ознакомиться с отчётом, где он живописует бегство «Клатта» на запад и всё происходившее с нами далее, вплоть до ареста меня, Каудера и Туркула американцами. Мистер Джонсон справился с задачей. Всё было примерно так, как он описывает.

Уточнения? Пожалуй, никаких. Разве что стоит подправить траекторию отступления.

Каудер и я вылетали из Софии одними из последних — в тот самый день, когда советские объявили Болгарии войну. Оставаться было опасно. Мы устроились на последнему ряду «фокке-вульфа», набитого штабными, уже зная, что Маронью-Редвица приговорили к казни за участие в заговоре против Гитлера, но наш патрон, Гелен, уцелел.

Каудер выбрал для новой резиденции «Клатта» словацкий городок Чорну на пересечении нескольких железнодорожных веток. Я заранее придумал, как избавиться от необходимости торчать на снятой им вилле с его любовницей и всей свитой, но Каудера не пришлось уговаривать.

Когда винты завыли, он сам наклонился ко мне: «Я спрячу вас чуть дальше, в Братиславе. Отыщете себе квартиру и, кто бы из гестапо, абвера, СД, откуда угодно ни явился к вам с расспросами — отвечаете, что согласно инструкции шефа имперской безопасности Шелленберга вы не можете раскрыть информацию никому, кроме меня».

«Фокке-вульф» взлетел и, трясясь как эпилептик, заложил вираж. Меня прижало к иллюминатору, а Каудер навалился сверху и зашептал: «Ваша работа превосходна, и у меня нет никаких сомнений, что доктор Ланг свяжется со своими источниками. Пусть даже мы получим первые сведения не сразу… и в дальнейшем будем получать не так часто, как раньше…» Я вспомнил, как он дрожал у стены камеры и прикуривал одну сигарету от другой.

Братислава была истерзана авианалётами, и лишившиеся квартир горожане собирались в стаи. В уцелевших домах собирались целые слободки разбомблённых, над которыми вставал призрак вынужденного анархического самоуправления. Квартира мне так и не нашлась, и я жил в «Карлтоне», слушая радио и читая газеты на чешском. В отеле меня и нашли Тиманн с Олитцем.