Тея рассказывала абсолютно нелепые анекдоты. Например, вместе с войной настоящей агитаторы Республики вели войну символическую. Они догадались напечатать в газете «Солидарность рабочих» манифест о том, что шляпы есть причуды буржуазии. Смысл был в том, чтобы рабочие перестали носить шляпы и чтобы это служило знаком, кто есть кто, вроде опознавательной повязки на рукаве. Но не тут-то было: редактора завалили гневными письмами: читатели не намеревались терпеть утерю шляп и сообщали, что подвергать себя солнечному удару считают безмерно глупым действием.

Тея писала, что довольно быстро националисты захватили Таррагону и повели наступление на Барселону. Глядя на то, как городок за городком переходят к ним в руки, анархисты с рю де Репо поняли, что война проиграна, и, когда дивизии Арондо двинулись к самой Барселоне, часть пропагандистов уехала обратно в Париж. Другая часть, к которой примкнула Тея, решила всё-таки обождать.

Почерк Теи теперь был неровен, и буквы прыгали, проваливаясь ниже линеечек, словно под лёд.

Националисты взяли Барселону, и она ещё с двумя товарищами попала в тюрьму, контуженная близким взрывом гранаты на улице. Пока разбирались, кто есть кто и в чём была чья роль, минул год. Затем потянулся суд, Тею осудили на несколько лет, однако к ней, страдающей от головокружений и обмороков, называемых синдромом Меньера, проявили жалость и заменили тюрьму на городские работы. Теперь она жила под приглядом полиции в общежитии шляпной фабрики. Соседи в Мукачеве послали Тее мой адрес в Будапеште, а на тамошней почте письмо перенаправили на софийский ящик до востребования.

Так нам были дарованы ещё два года. Мы переписывались и гадали, чем кончится война. Каждое письмо кончалось вздохами по поводу невозможности достичь друг друга: и мой, и её побег были обречены на неудачу.

Тея утверждала, что испанцы показали себя прирождёнными безвластниками. Те самые хуторяне, которые в Подкарпатье казались камнями, не способными не то что подняться, а просто осознать свои интересы, в Каталонии сколачивали кооперативы. Безусловно, при поддержке левых партий и анархистов, но самостоятельно. Конечно, были трения, и фермерская партия неохотно расставалась с владением землёй, и пришлось собирать целый конгресс, но в конце концов за два года многие земледельцы замечательно самоорганизовались и снимали щедрые урожаи.

В ответ я живописал Софию, мечущиеся тени платанов под окном, тоску по гулу печей и запаху содового хлеба. Стараясь быть очень аккуратным, я упоминал вскользь нашу консервную фирму и намекал, что условия моей работы в ней таковы, что я не могу выехать из Болгарии. Писал, что дел так много, что мне приходится с разрывающимся сердцем проходить мимо футбольных полей, где играют и оборванцы, и атлеты с пришитыми к фуфайкам эмблемами клубов.