Хофмейстер покачал головой:

— Я все сделаю сам. Там уже почти все готово. Единственное, что тебе остается, — все съесть. Ты же мой гость, не забывай об этом.

Он посмотрел, как молодой человек зашел в дом. Сквозь занавески ему было видно, как Атта устроился в гостиной у камина. Легкая эйфория, которую Хофмейстер чувствовал только что, вдруг снова исчезла. Он не победил, он проиграл. А в этом мире считаются только победы. Все остальное — это просто оправдание, искусно замаскированное оправдание, но не более того. Ах, да что говорить, почти все, что так высоко возносится в этом мире, — искусство, политика — всего лишь алиби для проигравших.

Хофмейстер передвинул обеденный стол ближе к камину и приготовил три стейка — себе и Тирзе с кровью, а для Атты хорошо прожаренный — и подал их с хлебом, салатом и свежими фруктами.

В камине трещал огонь, Хофмейстер открыл вторую бутылку красного бордо за день.

— А что твои родители думают по этому поводу? — спросил он у Атты. — Что ты уезжаешь в Африку с моей дочерью.

— Вы про то, что я еду в Африку, или про то, что я еду туда с вашей дочерью?

— И то, и другое. — Хофмейстер отрезал кусок хлеба и осторожно обмакнул его в мясной сок, который остался у него на тарелке. Это, конечно, не слишком соответствовало правилам этикета, но тут, в загородном доме, были свои правила.

— Я не слишком много общаюсь с моими родителями. Мы редко видимся.

Хофмейстер жевал хлеб. Вкус ему нравился.

— Шукри порвал со своими родителями, — сказала Тирза и положила руку на плечо своему другу.

Порвал. Это слово напомнило ему то, что случилось с Иби, но она не рвала со своими родителями, а просто сбежала. Это проще, чем рвать.

— А по какой причине, если позволите спросить?

— У них были другие мысли, — ответил парень. — Другие идеи. Не такие, как у меня.

— Другие идеи? — Хофмейстер доел свой хлеб, отрезал еще кусок, предложил Атте, но тот вежливо отказался. — Другие идеи? — повторил Хофмейстер.

— Другие идеи. Как это обычно бывает у родителей и детей. Другие мысли. О жизни. У вас ведь тоже наверняка другие мысли обо всем этом, не такие, как у Тирзы. О жизни. О том, что такое хорошо. О том, как нужно жить. О том, что нужно делать, чтобы быть хорошим человеком.

Хофмейстер посмотрел на свою дочь. Чего она могла понарассказывать этому Атте? О нем, о его супруге. О жильцах, которых он использовал, как его супруга — своих любовников.

— У меня нет никаких идей, — сказал он. — Я что, похож на человека с идеями?

Атта пальцами подхватил со своей тарелки последний листик салата.