Раньше Хофмейстер любил разглагольствовать о сексуальной жизни человека. Чем меньше секса было в его собственной жизни, тем охотнее он о нем говорил. Не в вульгарной манере, присущей большинству мужчин, а в информативной, почти научной форме. Он раскладывал по полочкам сексуальность человека. Особенно когда у них оставались на ужин подружки Тирзы, он с удовольствием брался за свою любимую тему.

— Я не знаю, чего я жду от Тирзы, — тихо сказал Атта. — Разве, когда ты любишь человека, ты чего-то от него ждешь?

— Вы закончили свой ужин? — спросил Хофмейстер.

Тирза кивнула.

Он собрал в стопку тарелки и сказал:

— Значит, ты любишь Тирзу?

Сарказм в его голосе ни для кого не мог бы остаться незаметным. Вот он и вернулся, человек, который собирался отменить любовь, человек, который был уверен, что у него получится.

Атта кивнул, а Хофмейстер вдруг подумал об Эстер, о празднике, которого он так ждал, ради которого он жил и предвкушал его сильнее, чем сама Тирза.

— Ну что ж, прекрасно, что ты ее любишь. Это просто прекрасно.

— Папа, — тихо сказала Тирза.

Он молча убрал посуду.

В старых пыльных шкафах он отыскал коробку с «Монополией».

Он раздал деньги, выдал всем по фишке.

Они сконцентрировались на игре. Обменивались лишь самыми необходимыми фразами.

И только когда Хофмейстер уверенно приближался к победе, а Атте пришлось брать ипотеку на свои улицы, Хофмейстер спросил:

— А ты вообще читал Коран?

Атта бросил игральные кубики.

— Бо́льшую часть да.

Ему выпали две четверки.

— Любопытствовал? — Отец Тирзы наклонился к парню над игральной доской.