— Каиса, — позвал он. — Где мы?

Глаза начали медленно привыкать к кромешной темноте. В углу комнаты на подобии кровати лежал человек, прикрытый какими-то тряпками.

Женщина.

Ребенок потащил его к ней.

— Это твоя мать? — спросил он. — Каиса, это твоя мама?

Он беспокойно теребил полы своего пиджака.

Потом почесал голову.

— Меня зовут Йорген Хофмейстер, — сказал он, держа в руке шляпу. — Я провел пару дней в обществе вашей дочери. Или, лучше сказать, она составила мне компанию в эти несколько дней. Это были особенные дни. Мы много говорили друг с другом. Это было невероятно приятно. Ваша дочь — очень теплый и душевный человек.

Оказалось, что мать жива, потому что она открыла глаза. И поморгала. Из-за вони Хофмейстеру стало дурно. Ему показалось, что он сейчас упадет в обморок или его вырвет. Что он будет блевать в этой хижине как собака и ползать в собственной блевотине.

— Вы меня понимаете? — спросил он. — Или вы говорите на африкаансе?

Она пошевелила губами, как будто хотела что-то сказать, но изо рта у нее не раздалось ни звука.

— Я не понимаю твою маму, — сказал он Каисе. — Я ее не понимаю.

Каиса тоже молчала.

Он встал на колени у кровати. Брюки у него и так были все в пятнах. В Африке на это было плевать. Это была не улица Ван Эйгхена. В Африке почти на все было наплевать. Другая страна, другие правила.

На лице у женщины сидели мухи.

Он смахнул их.

— Я вас не понимаю, — сказал он. — Но я друг вашей дочери, Каисы, я ее друг из Нидерландов.

Тут она пошевелила руками.

Он посмотрел на ее руки, он смотрел, как они двигались, как будто наблюдал экзотический спектакль в кукольном театре, и ему понадобилось несколько секунд, пока он понял, что это язык глухонемых. Что она говорила с ним на языке глухонемых.

Он поднялся и снова стал неловко теребить полы своего пиджака. Он искал что-то во внутренних карманах.