Леонид удивлённо разглядывал эти образы, казавшиеся слишком болезненными и чрезмерными для человека, воспитанного в аскетическом Советском Союзе.

Площади призрачного свечения создавали ощущение иной реальности, которая что-то нашёптывала, на что-то намекала, но никогда не воплощалась. Она словно жила за острой стеклянной гранью. Надежда влекла воображение за эту грань, и глубоко в психике человека почти незаметно для него происходил едва ощутимый порез и тонкое кровотечение.

Задача рекламы была в том, чтобы люди всю жизнь бились о невидимые стёкла, как мошкара, доводя себя до изнурения и до самой смерти себя не осознавая.

Блики света утомляли Леонида, и время от времени он закрывал глаза. Такие моменты химера использовала, чтобы ещё немного к нему приблизиться. Она уже спустилась на мостовую и подбиралась к сидящему в кресле человеку, желая его сожрать и в то же время изнывая от любопытства.

Леонид быстро устал от череды образов и старался уснуть, но звуки заставляли его открывать глаза. Город выглядел безлюдным, и могло показаться, что человечество уже погибло в давным-давно предсказанной катастрофе, оставив после себя только рекламу.

В конце концов он заметил подползающую к нему химеру. Она, конечно, снова зажмурилась и притворилась статуей.

– Ты кто? – спросил он.

Химера молчала. Леонид протянул к ней руку, и она, не открывая глаз, поползла к нему. Скоро она ощутила, что человек гладит её клюв. Вместо того чтобы оттяпать ему руку, обалдевшая химера сидела смирно, разбираясь в обуревающих её чувствах.

Леонид уже ерошил перья на её загривке.

– Тебе тоже здесь одиноко? – спросил он.

Он начал забывать Голос, так ясно говоривший с ним, когда он был в забытьи после появления в Уре, но всё ещё чувствовал себя защищённым и не сомневался, что в его пребывании здесь должен быть некий смысл. Ему хотелось узнать, какой именно, и во всём он старался увидеть подсказку.

Химера напомнила ему картинку из школьного учебника истории.

– Хочешь, я придумаю тебе имя? – спросил он.

Химера хмурилась, не открывая глаз.

– Можно было бы назвать тебя Машкой, – пробормотал Леонид. – А ты, если бы умела разговаривать, мне бы ответила: «Какая я тебе Машка, мы вовсе не знакомы». У нас в деревне была корова Машка.

Обнимая химеру за шею, он в конце концов задремал и увидел во сне окружённый забором деревенский двор и прогретые солнцем листья лопухов, среди которых он в шутку прятался от своей молодой мамы. Мама доставала воду из колодца, и драгоценные капли, стекающие с её ведра на землю, гремели, как водопад.