— От спасибо! Дай тоби Бог здоровьячка! Дай Бог! — причитала вслед. — Без Бога не дойдёшь и до порога…

— Но мы уже миновали порог! — буркнул я.

Сразу за калиткой городская мятежная дорога разгонисто летела книзу. Садись и дуй. А мама? На одиннадцатом номере в гордом одиночестве? Как-то неладно бросать одну.

Может, упросить на раму? Так и сформируем наш поезд.

(В классе в третьем мне дали в премию книжицу. Называлась премило. «Как мы формируем поезда с головы и хвоста одновременно». Много чего с той поры забыто, а это незабываемо. Захочешь забыть — ломом не выковырнешь из головы.)

Я остановился.

Галантно, в поклоне, широченным жестом — всё-то у нас на барскую ножку! — показываю на раму.

— Битте-дритте, фрау мадам. Карета подана-с!

Мама замахала руками, отхлынула в сторону. А ну силком ещё усадит!

— Иди ты! С этим чертякой лисапетом и костей не сберём!

— Боженька даст, не рассыплем. И он лишит Вас пикантного удовольствия — подбирать собственные косточки. Садитесь.

— Отстань! Бабе пять десятков — изволь радуваться. Лезь на лисапет!

— Лезть не надо. Просто садитесь.

— Не… Я уже подстарелая… Превзошла к старости… Я боюсь. Поняй один. А я сбоку… петушком… петушком…

— Может, уточкой? Всё Вы с причиндалами. Да пока приползёте, всейный базар расползётся. Послушайте меня, дурака!

— И не приставай! Ни за какие тыщи не сяду. Я, сынок, поганый бачила сон.

— Ну и что? А кто говорил, воскресный сон до обеда? Не Вы? Не Вы? Да? Ничего не стряслось до обеда. После обеда уж и подавне не стрясётся!

И тут мама подала отвагу. Села ко мне на раму.

Скрипучий наш паровозишко под силой невероятной тяжести зло набирал с угорка движение. Ветер холодил лица.

— Как барыня… Панствую… Сижу и ножки свесила.