— Шо ж мы скрутили? Скоко зерна мимо дела шмыгнуло… Яки деньги?!

— Мозольные.

— Всё тебе кортит со своим глупством в чужой монастырь завернуть. Хлеб кидаем!

И она села на корточки, выщелкнула из пыли все до единого зёрнышки.

— Идите садитесь.

— Опять сиди, як мытая репа? Накаталась на дурничку… Я пеше… Петушком… петушком…

— И долго курочка собирается пробыть петушком?

— До самого места.

— Смотрите. Моё дело предложить, ваше дело отказаться.

Я поехал медленно.

Мама семенила рядом.

У плетня, при дороге, стоял красавец петух. Наклонил голову вбок, скучно разглядывает нас.

— Гарный петушака. Як нарисованный. Хвост дыбарём!

— Ему что… На базар не бежать.

Потные капли устало гонялись друг за дружкой по низу разгорячённого мамина лица. Капли сшибались, сбегались в одну величиной c горошинку и, не удержавшись, падали, терялись в пыли.

Мне как-то не по себе.

Я, гаврик-лаврик, еду, как кум королю и сват министру, а мама скачи в поту?

Я слез, молча иду рядом.

— Ты поняй, поняй. Я настигну. От только… — Она села на обочинку, стащила хромовые отцовы сапоги в гармошку. Они длинные, ну по самое некуда. — Это надо? До крови ноги намуляли! Скаженно жмуть да ещё скрипять!

— Такое пекло… А Вы вырядились в сапоги?