— Сосчитайте до тысячи прежде чем надумать что. Считайте. Не теряйте время.

Наверно, маме было больно сидеть. Она заёрзала, сносная нить движения оборвалась. Велик заходил под нами как пьяный.

— Да сидите Вы Христа ради!.. Смирно!

— Как же смирно?! Что я, сижу на подсудимой лавке?

В тот самый момент, когда я, сообразуясь с законами велосипедной езды, мастерски клонил наш поезд влево, сердитая мама мудро вдруг дёрнулась всем корпусом вправо. Для полной надёжности крутнула и руль вправо. Подправила. Решила, что лишь так и надо. Произвела порядок. И единым махом сокрушила сук, на котором мы так славно устроились.

Пыль покачивалась над нами ядовитым облаком.

Я подбежал к маме, взял за плечо.

— Вы живы?

— Не знаю… Вот так мы-ы… Накрыла-таки невезень… Будь у нас мозги, погано пришлось бы. Выскочили б… А так нечему выскакувать… А сон и посля обеда настигае…

Она осторожно наклонила голову к груди, затем смелей, уверенней, резче подняла вверх. Сжала, разжала пальцы.

Усмехнулась:

— Всё навроде гнётся… Не скрипит… Ничего не цепляется…

Я не выдержал:

— Ну, ма, раз связь не нарушена, можно считать, — подладился я под Левитана,[125] забасил, — полёт прошёл удовлетворительно!

— Эгэ, удварительно… Тебе б так!

— Будто я падал на царь-перину.

— Твои молоди костоньки враз ссохнутся. А тут рассыпься, ввек до кучи не стаскать.

— Слава Богу, Вы не мешок. Не рассыпались.

— Шо ж он так у нас кувыркнулся? — осуждающе посмотрела мама на велосипед, лежал на обочинке.