Мяч глухо охал под пинками кирзовых сапог, кривых ботинок, босых ног, ловил случай увеяться куда подальше за линию, за бузину, в кусты чая. Пока найдут, хоть дух переведёшь на мягкой чайной подушке.
Оно б проще было, не мешайся в кашу болельщики. А то расселись двумя командами сразу за линией, в бузине, как козы. Одни носы на усталом солнце преют. Не успеешь в теньке прилечь, вот они вот, незваные доброжелатели. Хвать и в поле.
Между зелёными островками, где затаились эти тиффозники, чистая полоска, пролив.
Граница.
Лежит на границе Васильева шапка, в блаженстве раскинула мохнатые ушки. От-ды-ха-ет! За-го-ра-ет!
Ни один холерик шапку не трогает, не беспокоит.
Завидует ей мяч всякий раз, как не по своей воле пролетает в кусты или уже назад, из кустов.
Мало-помалу наш энтузиазм вянет.
Правда, весь, может, и не увянет, хоть и скачи мы день. Но всё же… Не всяк уже срывается и бежит только потому, что другие бегут, как было в первые минуты…
И вот уже наш дурной порох не то что весь подмок, — мы даже не заметили, как все пороховницы свои порастеряли.
Вон тот же Серёня,
— Огня не вижу! — подстёгивает нас в ладонный рупор Алексей. — Давай спокойно! Просчётливо! Позитивным пасом![139]
На поле бледнеет суетня, бестолковщина.
Раз велено играть по-королевски, будем по-королевски. Нам не жалко.
Мы как переродились. Пасуем не спеша, интеллигентно, точно. Такая игра приятна глазу. Так могут играть только у нас на пятом да иногда на Уэмбли.[140]
И вот уже наши хлопочут во вражьих водах.
Четвёртый паникует. На мяч бросаются тигриным стадом, но остаются лишь с собственными носами.
С языками на плечах кидаются тебе в ноги, а ты симпатичный финт пяточкой, и мяч уже подан своему ближе к воротам.
— Пар-ртизаны! — вскочил из бузины наш тиффозник с бутылкой, как со знаменем. — За кого прикажете принять?