Бугор мигом разметало.

— Молоток! — сунул мне руку Сергуня. — Дай пожму твою лапоньку! Вставай.

Он потянул.

Я дёрнулся подняться, но резучая боль вальнула меня на спину.

Серёня глянул на ногу и в ужасе отвернулся.

Я забеспокоился и себе глянул на ногу.

С перепугу всё похолодело у меня в животе. Мой Боженька, да моя ли это нога? Свёрнута в сторону… Как кочерёжка… С колена чашечка съехала набок… Из кожи торчит не толще иголки косточка?..

Первое затмение горячки улеглось, и боль стала забирать всё круче. Жарко… Что же так жарко?.. Завтра кто за меня на базар с молоком?.. А потом в школу?.. На огород?.. На мельницу?.. Проклятая мельница! Жуёт… В порошок перетирает… развевает жизни по ветру, как муку…

Свет продирался откуда-то сверху, из-за голов.

Ребята плотно стояли вокруг, и мне казалось, что я лежу на дне колодца. Комиссар Чук сидел на пятках и всё робче размахивал над моим лицом своими латаными брезентовыми штанами.

— Иля ты пальцем делатый? — громыхнул на него Василий. — Чего было лететь? Гол забитый, дело спето…

— Такую банку заколотил!.. Я хотел первый поздравить, — промямлил Комиссар Чук. — Я хотел поцеловать победную ножку…

— И скурочил победную ножоньку!

— Я не нарочно… Спотыкнулся… Делайте, ребя, что хотите…

— Иша, рассиропился. И сделаем, раз сам недоделатый! Очки тебе мало вставить,[142] чтоб видел!

Я заметил, как к нам шёл Французик.

Близко почему-то раздумал подходить. С драной улыбчонкой крикнул из отдальки:

— Игру продолжам, пятиалтынники?

— Доигралися! Ша! — в гневе топнул уже обутый в свою кирзу Василий. — Пшёл по хатам, стручки поганые! Ани души ани сердца…

— Ну… Тогда физкульт-привет.