— На бумаге? А в натуре? Получили ли с в о и земельные участки мой дед? Моя мать? Груня? Сколько веков вам надо, чтобы каждый крестьянин получил с в о ю землю?

— Голубчик, вы слышали, что вы бухнули?

— Что-то лишнее? Не думаю… Ещё ж в семнадцатом, в апреле, когда вы вернулись из забугорья возради революции своей… с броневика… сразу на вокзале… — разве не обещали вы землю крестьянам?

— Земля — дело серьёзное. И такие вещи с бухты-барахты не делаются.

— Но на бухты и барахты уже ушло почти полвека! Не хватит ли? Сколько ещё надо? Крестьяне же всё ждут с в о- е й земли…

— Земля — дело серьёзное…

Голубой писец! Ну разве не ясно: миру — мир, войне — пиписку!

Ну Митя! Ну чудило! И чего затеял этот дурацкий словесный пинг-понг с этим каменным большевицким пипином!?[164]

И в нетерпении ору я наверх:

— Да ни вы, ни ваши ученики никогда не отдадите землю крестьянам!

— Это откуда такая категоричность растёт?

— А хотя бы из вашего секретного указания вашим же соратничкам-ученичкам: «Упразднить крестьянство!» Тот-то вы так основательно готовились отдать землю тому самому крестьянству, которое приказали уничтожить? Бермудно всё это как-то…

— Мда, — весомо и мудро было сказано сверху.

Похоже, разговор про землю упал в тупик.

— Тогда, — сказал вождь, — давайте вернёмся к памятнику Груне.