— Не, касатик, ты чего сулил? Пятнадцать суток? Так подавай сюда пятнадцатку мою законницу. Забирай в сыроежкин дом!..[182] Ну, чего не забираешь?.. Или ты стукнутый? Чем я хуже других, кого ваши забирают? Может, ты брезгуешь мной? А ты подломи себя, не побрезгуй… Я хотенько у вас поем…
— Только не перекушай. Для тебя специально поваров из Парижу выпляшем… А пока парижики приедут, погуляй.
Милиционер подержал на ней медленные печальные глаза и виновато побрёл прочь.
А тем часом у нас ужинали.
Спешили.
Между поэтом и кинцом перерыв двадцать минут. И «Спящая красавица» до самого отбоя.
Я дохлопывал остатки, когда снова появилась старуха.
— Я, сынок, проститься призашла.
Мне было совестно при ней жевать.
Я опустил ложку в тарелку. Притих.
Как неловко всё повернулось. Приди она раньше, можно б и поделиться. А сейчас чем делиться?
— Вот и хорошо, что забежала, — нянечка весело взглянула на её палку, всю ободранную, и поставила старухе полную, с горой, миску макарон. — Поточи зубки на дорожку. И домой хлебца дам… Ну что, божий дар Фёдоровна, слуги не примают господ? У-ху-ху-у… Закормили хренюков слуг, пушкой до них не добьёшься. Слуга на чёрной «Волге»… Что-то ни один слуга не приезжал к нам на «Жопорожце»… В «Жопорожец» же и один ихнейский шлюз[183] не втолкать… Служка на чёрной «Волге» усвистал в городские рая, а господыня корочки под окнами Христа возради проси…
За фанерной стеной припадошно голосил Большой театр.
Крутили «Иоланту» вместо обещанной «Спящей красавицы». Говорят, не завезли «Красавицу». Разоспалась. Постеснялись будить.
Ну, пускай поспит…
Бабушка ела, и слёзы лились в макароны.
Макароны дымились то ли с печного тепла, то ли от слёз.